Почему ваш ребёнок не умеет рисовать, лепить из глины\ пластилина, сколько ему не показывай и не объясняй, почему он знает буквы, но не может сложить их не только в целые слова, но даже в слоги, почему он не может научиться писать или у него – жуткий почерк, почему его движения лишены точности и координации, и он кажется неуклюжим, будто всё время спотыкается о собственное тело; почему он не может аккуратно вырезать фигуру ножницами, застегнуть пуговицу или завязать шнурки, а при попытке скопировать простую геометрическую форму теряется на странице, где линии и поля требуют зрительно‑пространственного контроля. Собственно, это я про себя в детстве рассказываю)))) и приведу неожиданные примеры.
ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ — человек, который, как говорили его современники, «не попадал в линию», и именно эта странность, проявившаяся ещё в детстве, стала тем зерном, из которого выросло то, что мы сегодня называем «гениальным пространственным мышлением»: он упорно зеркалил буквы и цифры, путал направление линий, не мог удержать слово в ровной строке, неизменно съезжая то вниз, то вверх, и оставлял в тетрадях загадочные каракули, похожие на следы левши, хотя сам он вовсе не был врождённым левшой, а лишь обладал особым устройством зрительно-пространственного контроля, которое в нынешних терминах можно было бы назвать сочетанием дисграфии и нарушения пространственной координации письма.
И важно то, что величие его не заключалось в том, что он «исправил» эту особенность, как будто преодолел её и стал писать ровно, а в том, что он сумел превратить её в дар, сделав зеркальное письмо не художественным капризом и не стилем ради стиля, а глубокой адаптацией мозга, позволившей ему мыслить иначе, чем большинство людей, и видеть мир в перевёрнутых перспективах, где линии и формы складывались в новые закономерности.
Большинство детей с подобными особенностями, не имея ни гения, ни особой потребности искать обходные пути, просто остаются с некрасивым почерком и средней моторикой, живут обычную жизнь, не подозревая, что в иных обстоятельствах их странность могла бы стать источником необычайной силы, как стала она у Леонардо — человека, который не попадал в линию, но именно потому сумел выйти за пределы привычного.
ОГЮСТ РОДЕН, которого мы сегодня называем величайшим скульптором XIX века, начинал свой путь как «самый неуспешный ученик», трижды подряд проваливавший вступительные экзамены в Академию художеств, потому что его работы казались экзаменаторам «неумелыми», «неточными», «грубоватыми», и главное — ему ставили в вину «недостаточное владение рукой», неспособность выполнить точный академический рисунок, где линии должны были быть безупречно прямыми, а пропорции — строго выдержанными.
Его рука словно не слушалась, линии расползались, пропорции «гуляли», и всё это, если бы описывалось сегодня, получило бы название нарушения моторного планирования, слабой теменной интеграции, диспраксии — тех особенностей, которые мешают человеку подчинить движение строгой схеме, но не лишают его способности чувствовать форму.
И именно в этом заключался его обходной путь: он стал скульптором «по ощущению», а не «по линейке», создавая пластический язык, в котором рука не диктовала форму, а лишь следовала за внутренним видением, и именно так он сумел открыть новый способ говорить о человеческом теле и человеческой душе через камень и бронзу.
Большинство детей с похожими трудностями в fine motor skills не становятся скульпторами, они просто выбирают профессии, где рука не ограничивает их интеллект, и живут обычную жизнь, тогда как Роден превратил свою «неслушающуюся руку» в инструмент, который позволил ему услышать и выразить то, что не укладывалось в академические пропорции, но стало новым языком искусства.
АНДЕРСЕН, великий сказочник, но ужасный писец, в детстве выглядел для своих учителей почти безнадёжным: он не мог аккуратно писать, путал буквы, был «неуклюжим» в движениях, не умел вырезать по контуру — рука дрожала и не слушалась, а тексты копировал медленно и мучительно, так что его считали ребёнком с низкими способностями, неспособным к учёбе. Сам он признавался, что «писать — это пытка», и именно поэтому нашёл обходной путь: писал медленно, крупно, не пытаясь «быть как все», а позже часто просил секретарей переписывать его рукописи, чтобы они выглядели аккуратно.
И важно то, что его величие родилось не из исправления этих трудностей, а из того, что он сумел принять их и построить собственный способ письма, превратив слабость руки в силу воображения: он писал так, как мог, а не так, как от него ждали, и именно это позволило ему создать мир сказок, где неловкость почерка не имела значения, потому что слова оживали в образах.
Большинство детей с похожими трудностями просто не идут в писатели, а если и идут, то пишут так, как позволяет их моторика, не заботясь о внешней форме, и живут обычную жизнь; но Андерсен показал, что даже «ужасный писец» может стать великим рассказчиком, если найдёт свой путь к слову.
АЛЬБЕРТ ЭЙНШТЕЙН, будущий автор теории относительности, в детстве вовсе не выглядел «гением»: он начал говорить поздно, что тревожило родителей и учителей; его почерк был неровным и неаккуратным, а школьные тетради производили впечатление слабого ученика; он делал ошибки в письме и не справлялся с заданиями, где требовалось соединить зрительный образ с движением руки. Учителя считали его неспособным, отмечали, что он не усваивает материал так, как другие дети, и даже предсказывали ему отсутствие успеха в будущем.
Эти трудности были связаны именно с моторикой и письмом: рука не подчинялась так, как требовалось для аккуратного письма и школьных упражнений, а работа с символами через движение давалась тяжело. Но при этом они не исчезли полностью и не стали предметом «исправления» — Эйнштейн просто жил с ними, и его путь показал, что слабость в моторике не мешает развитию других когнитивных способностей.
ПАБЛО ПИКАССО, будущий революционер живописи, в детстве вовсе не производил впечатления «вундеркинда»: до девяти–десяти лет он не мог аккуратно копировать фигуры, хотя его отец был художником и педагогом и пытался привить сыну академическую точность. Его рисунки отличались странными пропорциями, лишними линиями, «ломаными» формами, и всё это выглядело скорее как слабая работа ученика, чем как зачаток нового направления. Учителя считали, что он «не держит линию», то есть демонстрирует слабый контроль руки и недостаточную зрительно‑пространственную интеграцию.
Но именно эта моторная неловкость, вместо того чтобы быть исправленной и заглаженной под академический стандарт, стала основой его будущего стиля: то, что в детстве выглядело как плохой рисунок, превратилось во взрослой жизни в кубизм — язык искусства, который изменил представление о форме и пространстве.
МИКЕЛАНДЖЕЛО, будущий титан Возрождения, в детстве вовсе не выглядел «прирождённым мастером»: его почерк был плохим, он не мог аккуратно работать с мелкими предметами, а ошибки в рисунках исправлял десятки и сотни раз поверх старых линий, словно рука никак не могла найти точное движение. Всё это напоминает ребёнка, который не чувствует уверенности в моторике и пытается компенсировать её другим путём — обращая внимание не на саму линию, а на внутреннюю структуру тела, на кости и мышцы, чтобы мозг построил карту движения, которую не давало тело.
Именно эта одержимость анатомией, выросшая из слабости руки, стала его способом преодоления: он изучал человеческое тело до мельчайших деталей, превращая знание о его устройстве в основу пластики и живописи. Большинство детей с похожим нейропрофилем не идут в анатомию и не становятся Микеланджело, но его история показывает, как моторная неловкость может стать толчком к поиску глубинной закономерности формы.
ДЭНИЕЛ РЭДКЛИФФ (актёр, занимался танцами и сценическим движением): в детстве у него была лёгкая форма диспраксии. Он говорил, что не мог завязать шнурки и писал очень плохо, но позже научился работать с телом на сцене, несмотря на моторные трудности.
ФЛОРЕНС УЭЛЧ (певица, танцовщица): также упоминала диспраксию, из-за которой в детстве выглядела неловкой и неуклюжей, но сумела превратить это в особую энергетику на сцене.
КАРА ДЕЛЕВИНЬ (модель, актриса, танцовщица): в детстве испытывала трудности с моторикой и письмом, но позже стала успешной в профессиях, где движение и пластика играют ключевую роль.
*****
Мы ошибаемся, когда думаем, что все, кто похож на маленького Леонардо, маленького Родена или маленького Андерсена, непременно станут гениями, если им «помочь»; и мы не менее ошибаемся, когда думаем, что большинство таких детей никогда ни к чему не придут, если не бороться.
Гениями они стали не потому, что у них были эти трудности. А потому что они отказались ждать, пока всё решится само, и пошли дальше — туда, где их странность перестала быть слабостью и стала направлением роста. И в этом — главная интрига всей истории: не в том, что такие особенности мешают, а в том, что они открывают двери, которые остаются невидимыми для тех, у кого всё “нормально”. И только единицы выбирают войти.
Если тема вас заинтересовала, то ставьте «лайки» я её разовью и продолжу.
****** Вторая часть уже в ленте
________________________________
P.S. для очередных любителей поумничать в комментариях цитирую ответ: "Patrick O’Brian, Pablo Ruiz Picasso: A Biography и John Richardson, A Life of Picasso (Vol. 1–2) — один из самых авторитетных и академичных трудов там интервью и заметки современников семьи, собранные Мари-Лаур Бернар, биографы, искусствоведы и письма его отца, художника Хосе Руиса Бласко... я вам выделю пункты в переводе на русский. Конкретно речь идёт о зафиксированном в нескольких биографиях факте: что Пикассо до примерно 9–10 лет необычайно тяжело осваивал академический рисунок; его отец жаловался, что «линия у него не слушается»; пропорции «гуляли»; а сам мальчик предпочитал наброски и быстрые схематичные формы, избегая точного копирования, которое давалось ему хуже. "
Кто захочет выступить по остальным примерам, тоже получит ответ с биографическими справками и цитатами, но за тон ответа уже не обессудьте и простите заранее. 😜 Я не ваша соседка баба Дуся и не сельский фельдшер, не стоит меня измерять линейками для вашего привычного окружения.

Видимо, правильнее вообще сначала сделать общее вступление, а то, кажется, уже какие-то родители успели испугаться, прочитав первую часть.)))
Хотя нам кажется, что мозг — это единая структура, работающая как одно целое, на самом деле он развивается кусками, пластами, сетями, каждая из которых живёт в своём собственном ритме. У одного ребёнка раньше созревает речь, у другого — моторика, у третьего — чувство пространства, у четвёртого — способность планировать действия. Мозг не строится «сверху вниз» или «слева направо»; он строится мозаикой, где каждый фрагмент оживает в своё время, и только потом начинает состыковываться с соседними.
Именно поэтому дети иногда кажутся «нелогичными»: они могут блестяще говорить и при этом не уметь застегнуть пуговицу; знать буквы и не уметь читать; понимать смысл текста, но писать так, будто руку ведёт кто-то другой; отлично рисовать, но испытывать трудности с построением простейшей фразы.
Это не «ленивость», не «неумелость» и уж тем более не «неспособность». Это просто несинхронное созревание нейронных сетей, которое является нормой — и именно из этой неравномерности и вырастает всё человеческое разнообразие.
Моторные цепи могут быть взрослыми, в то время как зрительно-пространственные ещё детские; языковые зоны могут «выстрелить» раньше, чем сеть планирования движений; мозжечок может дозреть лишь в подростковом возрасте, и только тогда почерк внезапно становится ровнее, координация точнее, а чтение — свободнее. И до тех пор человек живёт как бы «в перекосе» — он умеет одно, но не умеет другое, потому что ОДНА НЕЙРОННАЯ СИСТЕМА УЖЕ СОБРАНА, А ДРУГАЯ ЕЩЁ ТОЛЬКО ПРИСТЁГИВАЕТСЯ К ОБЩЕЙ СХЕМЕ.
Это несоответствие темпов созревания — нормальный этап развития, но именно оно создаёт впечатление странностей: неловкость, неповоротливость, зеркальное письмо, спотыкающуюся линию, трудности складывания слогов, «танцующий» текст на странице, невозможность попасть ножницами по контуру. И все эти проявления — не набор случайных проблем, а одно и то же явление, которое мы и разберём.
*****
Вчера Фейсбук вдруг поднял мои старые публикации и навеял воспоминания и повод похвастаться тем, что я упорно (десятилетиями) решала свои вечные трудности «не как у людей», что очень сильно изменило психологию моей личности, повлияв на то, что постоянно решая проблему отсутствия врождённых талантов, мозг был нагружен поисками обходных путей и всегда создавал свою систему решений, отличную от стандартов. С определённого возраста меня начали просить взглянуть на чужие нерешаемые проблемы «свежим глазом» и предложить оригинальные пути обхода тупиков.
Если в детстве я бросала любую игру, в которой не могла выиграть с первого раза или максимум, с двух, отказывалась учиться тому, что требовало времени и усилий, всегда убегала от любой сложной ситуации с верой, что всегда можно вообще уйти от проблемы... ничего не доводила до конца, начав сто дел с энтузиазмом)))) и в конечном итоге превратилась в свою же диаметральную противоположность.
Сразу скажу, что знаю десятки людей, которые ничего похожего делать не пытались и ничего страшного в их жизни не произошло. Они использовали свои сильные стороны для того, чтобы заставить других решать все их «не умею, не могу, не хочу» разными способами и дожили до глубокой старости ничем не хуже остальных. Так что, я никого не учу, не поучаю и не агитирую на то, что надо брать с именно с меня пример. Я просто рассказываю.
Рассказывать (если будет интересно) я буду о том, как я использую нейромедиаторы и гормоны стресса, страхи, панические атаки для того, чтобы находить нестандартные пути решения проблем. И всё то, на что модно жаловаться, типа «неуверенность в завтрашнем дне, хронический стресс, жизнь в вероятностях… я использую для контроля за собственными внутренними программами… в некотором смысле, это похоже на йога, который контролирует не тело, а разум, таким образом, чтобы отлично себя чувствовать в условиях давления, которое не выдерживают другие. А когда возникает необходимость, может «продавить многотысячную толпу», но, разумеется, старается течь легко, как вода, не используя силу.
******
Но начну я всё-таки с объявленной темы. Когда ребёнок смотрит на букву, первыми вступают в работу зрительные зоны V1–V5 в затылочной коре. V1 определяет линии и контраст, V2 и V3 распознают ориентацию и форму, а более высокие уровни, включая зону V4, отвечают за сложные конфигурации.
Но для чтения этого недостаточно: распознанный образ должен быть передан в левую вентральную височно-затылочную область, ту самую Visual Word Form Area, которая специализируется на визуальном виде букв и слов. И вот здесь часто и возникают первые трудности. Эта зона дозревает медленно, и если её связи с височными и лобными областями сформировались не полностью, ребёнок видит букву, но не может превратить её в звук. Он словно смотрит на знакомые формы, но «внутренний словарь» не принимает сигнал.
То же происходит с письмом. Чтобы написать букву, мозгу недостаточно знать, как она выглядит. Требуется работа теменной коры — особенно верхних и нижних теменных отделов, которые создают «карту пространства» и переводят зрительное представление в моторный план.
Супрамаргинальная извилина в левом полушарии кодирует последовательность элементов буквы, её структурный ритм. Угловая извилина помогает интегрировать зрительный образ со звуковым, соединяя «как звучит» и «как выглядит».
Но даже когда план создан, его ещё нужно воплотить: здесь вступают в игру премоторная кора, моторная кора и мозжечковые петли, отвечающие за точность движения, плавность штриха и автоматизацию моторного навыка.
Если связь между этими уровнями — зрительными, теменными, моторными и мозжечковыми — недостаточно зрелая, ребёнок знает букву, но пишет её так, будто рука движется отдельно от мысли. Он начинает строку прямо, а заканчивает под углом; его линии расползаются, буквы прыгают по высоте, а каждая попытка скопировать фигуру превращается в борьбу с листом бумаги.
Это не неумение и не отсутствие старания — это теменная кора, которая ещё не научилась держать форму в стабильной пространственной схеме, это супрамаргинальная извилина, которая не полностью интегрирует структуру буквы, это мозжечок, который ещё не взял движение под свою тихую автоматическую опеку.
Чтение страдает от тех же причин. Чтобы сложить два звука в слог, мозгу нужна точная работа височно-теменного узла — зоны над стыком верхней височной и нижней теменной коры. Он интегрирует зрительный символ, звук и артикуляционный образ. У ребёнка с несформированной этой зоной буква остаётся отдельной «картой», а слог не возникает как единое целое. Он читает так, будто каждый раз заново решает задачу: что это за звук, как он связан со следующим, что должно получиться на выходе.
И если добавить ещё не до конца созревшие фронто-стриатные пути (ответственные за поддержание последовательности действий), мы получаем чтение, которое буквально разваливается на глазах: ребёнок теряет строку, перескакивает, шумит глазами вперёд-назад, пытаясь удержать порядок.
Именно по этой причине удивительно много детей могут пересказать текст, который им прочитал взрослый, но едва справляются с самостоятельным чтением. Их лобные зоны и языковые центры — Брока, Вернике — уже достаточно зрелые, чтобы понимать и формировать смысл, но зрительно-пространственные и интеграционные участки ещё не состыкованы с ними.
******
Координация движений подчиняется тем же закономерностям. Мозжечок, который кажется нам органом баланса, на самом деле — один из главных дирижёров автоматизации. Пока его лобно-мозжечковые петли не дозрели, ребёнок спотыкается о собственные ноги, промахивается мимо мяча и не может держать ножницы ровно. Его движения выглядят неуклюжими, потому что мозжечок ещё не сглаживает ошибки, не предугадывает траекторию и не корректирует её на лету.
Именно поэтому часто бывает так, что ребёнок «вдруг» начинает лучше читать, ровнее писать или точнее ловить мяч — не потому, что потренировался, а потому что одна из сетей достигла необходимого уровня зрелости. То, что вчера выглядело как проблема, сегодня исчезает, как будто мозг сам внезапно включил недостающий контур, который всё это время строился в тишине.
В итоге все эти трудности — чтение, письмо, рисование, копирование, координация — оказываются не набором разрозненных проблем, а выражением одного и того же принципа: нейронные сети развиваются в асинхронном режиме.
Теменная кора созревает позже зрительных областей, мозжечок — позже моторной коры, височно-теменный узел — позже, чем речевые каналы. И до тех пор человек живёт в уникальном, но вполне естественном дисбалансе, в котором одни способности выглядят зрелыми, а другие — как будто нарочно отстают.
Это не недостаток, а ритм мозга. И если понять этот ритм, многое из того, что кажется странностью или трудностью, превращается просто в очередную стадию развития — ту самую, через которую проходят все, но разными путями и в разном темпе.
Если будет рейтинг интереса, то пойдём дальше и снова попрошу вас читать в контексте цикла, а не отдельными публикациями.

У очень многих детей раннего возраста глаз видит одно, ухо слышит другое, а тело реагирует как-то третьим способом. Не потому, что ребёнок «не слушает» или «не понимает», а потому что слуховые и моторные сети существуют пока что как соседи, живущие на одном этаже, но ещё не ведущие между собой никаких разговоров. Эти системы уже рядом, но связь между ними ещё не натянута, как незакреплённая проводка, которая проведена по стене, но не подключена к розетке.
Из-за этой временной разобщённости происходят типичные для раннего детства вещи, которые взрослые ошибочно принимают за упрямство или задумчивость. Ребёнок понимает просьбу, но реагирует с задержкой, потому что слуховой сигнал, пусть и распознанный, не сразу достигает моторных цепей, которые должны исполнить действие.
Он слышит своё имя, но не поворачивает голову, потому что механизмы локализации звука ещё не работают в связке с системой ориентации головы. Он начинает движение раньше, чем додумал его, потому что моторная кора опережает незрелые просчитывающие центры. И наоборот — останавливается позже, чем хотел, потому что тормозящие сигналы приходят с задержкой и тело «до-про-глатывает» инерцию.
ЭТО СОСТОЯНИЕ СРЕДНЕЙ «РАССТЫКОВКИ» МЕЖДУ ЧУВСТВЕННЫМИ И ДВИГАТЕЛЬНЫМИ ПОТОКАМИ — один из первых этапов несинхронности в развитии мозга. Он появляется раньше любых трудностей с буквами, слогами, строками, рисунками или ножницами. И он же исчезает раньше всех остальных. По сути, это та первичная разминка нейронных систем, когда мозг ещё только учится проводить информацию от одного центра к другому, ещё только прокладывает свои будущие дороги.
И когда эти дороги наконец начинают укрепляться, когда слуховой сигнал уверенно находит путь к моторному плану, а зрительный образ — к движению руки или головы, тогда ребёнок вдруг становится «более собранным», «более отзывчивым», «как будто повзрослел». Но на самом деле он просто вошёл в ту стадию, где отдельные острова мозга начали впервые обмениваться сообщениями.
Эта самая ранняя несинхронность редко привлекает внимание родителей: она не выглядит проблемой, не нарушает обучение, не вызывает тревоги. Но именно она — отправная точка всех дальнейших этапов развития. И чем естественнее она пройдёт, тем ровнее будут выстраиваться следующие уровни — зрительно-пространственные, языковые, моторные.
В этом смысле раннее детство — самое разрозненное, фрагментированное, рассыпанное состояние мозга, и именно поэтому оно же становится самым быстроустойчивым: всё, что здесь кажется хаотичным, нормализуется почти внезапно, как только сети соединяются в первый общий контур.
И именно после этого первого выравнивания возникает следующий уровень — тот, о котором мы говорили в предыдущей части: трудности чтения, письма, координации и зрительно-пространственной интеграции. Но чтобы понять их глубже, нужно видеть, из какой сырой и неустойчивой почвы они вырастают. Именно этот ранний хаос — самая чистая форма развития, которая исчезает раньше всего, оставляя место следующим, более сложным и более интересным стадиям.
Но даже эта расстыковка слуха, зрения и движения — не самая ранняя и не самая ускользающая из тех, что переживает развивающийся мозг. Ещё раньше, практически с первых лет жизни, заметна другая особенность, которую взрослые часто трактуют неправильно: это вспыхивающее и тут же исчезающее внимание. Оно ещё не способно удерживать предмет дольше пары секунд, будто работает не как луч прожектора, а как мигающая гирлянда — вспыхнуло, погасло, вспыхнуло снова.
Ребёнок вроде бы смотрит на игрушку, но глаз скользит поверх деталей; слушает голос, но половина сказанного проходит мимо, потому что сама способность «удержать» сигнал ещё не натянута и не фиксируется. Лобные области только начинают учиться этому, и их собственная внутренняя ритмика нестабильна — как будто каждый нейронный пучок пробует себя в роли дирижёра, но пока не знает, как удерживать оркестр.
Почти одновременно проявляется и то, что позже полностью исчезнет: нечёткая карта собственного тела. Это то состояние, когда ребёнок буквально не до конца понимает, где он сам заканчивается — и где начинается окружающее пространство. Соматосенсорная кора ещё только настраивает свои рецептивные поля, ещё только учится сопоставлять ощущение с положением руки или ноги, и потому тело ведёт себя чуть опережающе или чуть запаздывающе.
Отсюда и столкновения с мебелью, и эти странные повороты «в никуда», и съезжание со стула, и то, что движения иногда оказываются слишком резкими или чересчур мягкими — просто потому, что мозг ещё не закрепил постоянную внутреннюю карту самого себя. Ребёнок растёт — и буквально учится чувствовать свои границы. И, как только соматосенсорная кора дозревает, всё это исчезает так быстро, что взрослые даже не успевают осознать, что что-то было.
Следующим исчезает неустойчивость ритма — один из самых тонких и почти незаметных для родителей элементов развития. Ребёнок не может поймать темп, сбивается при хлопках, говорит то слишком быстро, то удивительно медленно, будто не может попасть в общий такт с собственным телом. Именно здесь впервые проявляется незрелость мозжечка: той структуры, которая позже будет отвечать за плавность письма, стабильность взгляда при чтении, координацию движений и вообще за вот это удивительное ощущение «я двигаюсь как единое целое».
Мозжечок — один из самых ритмичных органов мозга, и пока его контуры ещё не устоялись, весь ребёнок выглядит словно слегка «разболтанным» в темпе. Но это тоже проходит одним из первых: мозжечок созревает быстро, и вместе с ним появляется та лёгкость движений, без которой невозможно продолжить ни рисование, ни бег, ни первые попытки письма.
И уже на этом фоне, когда внимание становится чуть стабильнее, тело — чуть собраннее, а ритм — чуть более уверенным, возникает последний пласт ранней несинхронности: трудность переходить от одного действия к другому. Это не каприз и не упрямство — просто сети переключения ещё не создали быстрых мостов между тем, что человек делает сейчас, и тем, что нужно делать дальше.
Ребёнок погружается в действие так глубоко, что любое вмешательство воспринимается как разрушение внутренней структуры; он застревает внутри собственного фокуса, потому что выход из активности требует зрелости тех областей, которые пока ещё только пробуют свои первые устойчивые связи — передней поясной коры, лобных центров, некоторых теменных участков.
Когда эти сети наконец укрепляются (обычно ближе к шести-семи годам), способность переключаться будто включается сразу: ребёнок начинает прерывать действие без бурных эмоций, менять занятие быстрее, адаптироваться к внешним сигналам.
И так, слой за слоем, исчезают именно те особенности, которые лежат в самом основании развития — вспышечное внимание, неустойчивое тело, рассыпающийся ритм, неспособность резко менять направление. Всё это уходит первым, создавая фундамент для тех более сложных этапов, о которых мы говорили выше: зрительно-языковых связей, координации, письма, чтения, планирования. Самое раннее созревание — всегда самое быстрое и самое незаметное. И именно оно — та первичная механика, без которой последующие уровни не смогут ни возникнуть, ни устояться.
Когда самые ранние разрозненные движения внимания, тела и ритма постепенно сходят на нет, наступает период, который внешне выглядит гораздо более «умственным» — но по сути является таким же естественным этапом несинхронного развития. Это время, когда ребёнок уже уверенно двигается, уже ловит ритм, уже понимает инструкцию, но сталкивается с другим типом задачи: как удержать целостность в том, что растянуто во времени.
Если в раннем детстве ребёнку трудно было поймать мгновение, то теперь ему трудно поймать ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ.
Это совершенно иной уровень сложности: здесь уже не про реакцию тела на звук и не про ритм движений, а про способность мозга выстраивать шаги, действия, мысли и события в правильном порядке. Именно поэтому возраст от шести до десяти лет — время, когда ребёнок почти всегда выглядит чуть нелогичным, даже если умеет делать довольно сложные вещи. Он может решить задачу, но забыть переписать ответ. Может знать правила, но не помнить, когда их применять. Может выполнять первый шаг прекрасно, а на втором — потеряться, хотя понимает весь смысл.
Это не рассеянность. Это — несинхронность между теменными областями, которые удерживают структуру, и лобными сетями, которые управляют последовательностью. Теменная кора уже видит, что должно быть сделано, но лобная — ещё не научилась раздавать команды в нужном порядке.
Отсюда рождается тот тип детской логики, который взрослым кажется загадочным: ребёнок понимает задачу целиком, но пропускает важную деталь. Или наоборот — застревает на второстепенном фрагменте так глубоко, как будто это и есть главная цель. Или решает задачу правильно, но «не тем способом», потому что внутренний путь у него ещё не стабилен и каждое действие прокладывается заново.
В этот же период появляется временная «неустойчивость понимания»: ребёнок может объяснить абзац, но не связать его со следующим; может запомнить детали, но не увидеть общий смысл; может воспроизвести историю, но не удержать мотивы. Это не потому, что он плохо понимает. Это потому, что сети, отвечающие за смысловую навигацию, ещё работают неравномерно: одни созрели, другие — только формируются, и между ними возникают провалы.
Ещё один характерный признак этой стадии — внезапные «обвалы» в том, что вчера давалось легко. Ребёнок мог неделю решать примеры без ошибок, а сегодня ошибается в каждом втором. Мог писать аккуратно, а сегодня строчки снова поползли. Мог собирать конструктор, а сегодня путается в деталях. Эти колебания — не откат в развитии. Это следствие того, что ребёнок одновременно пытается удерживать несколько уровней когнитивной сложности, а несинхронные сети то поддерживают друг друга, то распадаются и требуют нового выстраивания.
Постепенно, к девяти–десяти годам, эта «средняя несинхронность» начинает рассеиваться. Лобные области укрепляют связи с теменными, последовательность действий становится устойчивее, смысловые структуры — целостнее, а способность переходить от шага к шагу — более предсказуемой. Но до этого момента ребёнок живёт в состоянии внутреннего «двойного мира»: он может понимать, но не удерживать; уметь, но не завершать; знать, но забывать порядок.
Это не проблема обучения. Это естественный промежуточный этап развития мозга — тот самый, который идёт сразу после ранних несинхронностей, но перед теми сложными особенностями, которыми взрослые ошибочно называют «ленивость», «забывчивость» или «отсутствие ответственности».
Эта стадия становится фундаментом для тех особенностей, которые появляются немного позже, ближе к десяти–двенадцати годам. Это не новая волна несинхронности, а продолжение всё той же интеграции, только на более высоком уровне сложности: лобные области растут быстрее, чем успевают стабилизироваться связи, и ребёнок может мыслить глубже, чем способен организовать. Отсюда — чередование зрелых решений и странных ошибок, скачки логики, непредсказуемые провалы в том, что вчера давалось легко.
Эти колебания постепенно сглаживаются по мере укрепления взаимодействия лобных и теменных сетей, но полностью исчезают гораздо позже привычных возрастных рамок.
Подростковая «расфокусированность» уходит не в четырнадцать и не в шестнадцать лет — она растворяется медленно, на протяжении всего юношеского периода, пока фронтальные доли шаг за шагом приближаются к своему взрослому режиму работы.
И только ближе к третьему десятку жизни сеть становится по-настоящему устойчивой: способной удерживать структуру, последовательность и смысл без внутренних провалов.
******
Разумеется, есть о чём поговорить и в следующих частях, но подожду, есть ли желающие почитать.

Не успевают родители нарадоваться, что их ребёнок уже уверенно пишет, читает, планирует простые действия и понимает логику текстов, кажется, что самый сложный этап развития мозга позади. И тут… именно в возрасте от девяти до четырнадцати лет становится заметно, что происходят странные, порой неожиданные «провалы»: эмоции усиливаются, последовательность нарушается, планирование то работает блестяще, то исчезает без следа.
Это потому, что начинается самый трудноуловимый и самый долгий этап созревания — построение префронтальных сетей высокого порядка, тех, что отвечают за рабочую память, долгосрочное планирование, торможение импульсов, эмоциональную саморегуляцию и внутренний контроль.
И именно в этот момент в мозг вторгается ещё одна огромная сила: ГОРМОНЫ ПУБЕРТАТА.
Половое созревание не просто запускает физиологические изменения — оно радикально перестраивает работу нейронных систем. Гормоны — прежде всего эстрогены, тестостерон, прогестерон — резко повышают чувствительность миндалевидного тела и других эмоциональных центров. Они усиливают реактивность, ускоряют вспышки эмоций, делают переживания глубокими, интенсивными, непрогнозируемыми.
А вот префронтальная кора, отвечающая за контроль, планирование, торможение и внутреннюю «взрослость», созревает значительно медленнее — и в эти годы работает нестабильно. Она как дирижёр, который пытается управлять оркестром, внезапно утратившим прежний темп.
Поэтому поздние несинхронности резко усиливаются именно в момент гормональных изменений…эмоции становятся мощнее, реакции — быстрее, а регулировка — слабее, чем раньше…когда мысль рвётся вперёд, а удержание отстаёт.
Уже сама по себе рабочая память созревает медленно и ритмично. Но под воздействием гормонов в пубертате она начинает вести себя особенно непредсказуемо. Ребёнок может понимать задачу, но терять середину; может удерживать мысль, но забывать, что хотел сказать; может великолепно рассуждать в одном контексте и полностью рассыпаться в другом.
Это не «переходный возраст» как культурный штамп — это биология. Гормоны резко усиливают эмоциональный фон и одновременно создают дополнительную нагрузку на ещё хрупкие сети удержания информации.
Это отражается на планировании, когда лобные доли строят этажи, а гормоны их раскачивают. Планирование — самый медленный навык человеческого мозга. Его центры — префронтальная кора, передняя поясная извилина, теменные области — дозревают как минимум до конца третьего десятка жизни и продолжают перестраиваться ещё в начале тридцатых. И именно в пубертате между ними идут активные «перестройки»: старые связи разрываются, новые — формируются, и всё это происходит в условиях гормонального шторма.
Внешне это вообще проявляется парадоксально: вчера — зрелость, рассудительность, структура действий; сегодня — хаос, импульсивность, невозможность начать или закончить задание; а завтра — снова внезапная взрослая собранность.
Так работает мозг, который одновременно строит архитектуру будущего и живёт на гормональном фоне. Когда импульс сильнее анализа, Миндалина в пубертате становится гиперактивной — эмоциональные реакции усиливаются в разы. Любой стимул — похвала, критика, ожидание, разочарование — воспринимается глубже и резче.
А префронтальная кора, отвечающая за торможение, ещё не успела полностью укрепить связи с этой гиперчувствительной системой. Поэтому подростки иногда выглядят так, будто они живут на одном огромном импульсе — и это правда. Импульсная система работает на максимуме, а система контроля — на половине мощности.
Выявляется ещё одна проблема, когда чувства есть, а слов ещё нет. Гормоны усиливают эмоциональные реакции, но не ускоряют созревание сети, связывающей эмоции со словами — медиальной префронтальной коры. Поэтому подросток часто чувствует сильнее, чем может понять, и понимает глубже, чем может выразить. Ему трудно объяснить мотив, трудно описать состояние, трудно удержать эмоцию без переполнения. Не потому, что он «драматизирует», а потому что связи между эмоциями и языком всё ещё строятся. На мальчиках это легче заметить.
Несинхронности подросткового возраста — это не финальный этап и не последняя волна перестроек, а лишь преддверие гораздо более длительного процесса. Они действительно дают о себе знать ярко и эмоционально, но не завершают развитие.
После пубертата сети начинают постепенно выравниваться, но ещё очень далеки от взрослой устойчивости: впереди долгая фаза перестройки, которая продолжается через всю раннюю взрослость и далеко за её пределы..
Самые глубокие и самые долгие несинхронности приходятся не на подростковый возраст, а на раннюю взрослость — на тот период между двадцатью и тридцатью годами, когда когнитивные, эмоциональные и регуляторные системы созревают с разной скоростью.
Подростковая неустойчивость — лишь подготовка к этой последней, самой сложной фазе интеграции. И только ближе к тридцати пяти годам мозг достигает того уровня согласованности сетей, который можно назвать по-настоящему взрослым.
Видимо, сейчас читающие начнут узнавать себя в детстве или своих детей, потому что я перейду к примерам.
Один из самых ярких эффектов поздних несинхронностей — появление детей, которые думают значительно глубже своего возраста, но ведут себя значительно эмоциональнее или импульсивнее.
Это тот самый ребёнок, который: или блестяще рассуждает… но теряет тетрадь;
Или глубоко понимает темы… но не может начать домашнюю работу;
Или мечтает о будущем… но забывает сделать элементарное действие;
Или читает книги уровня для взрослого… но не может планировать свои 20 минут.
Взрослый, конечно, видит противоречие, но противоречия в этой системе как раз нет: теменные и височные области уже на взрослом уровне, а вот префронтальные — ещё нет. И получается человек, у которого интеллект опережает организацию поведения.
Когда миндалина созрела, а префронтальная кора ещё «в пути», эмоции становятся более объёмными, чем способность их удерживать. Отсюда возникает характерная подростковая эмоциональность, которую взрослые интерпретируют как излишнюю драматизацию, обидчивость, непредсказуемость, и вообще качели перепадов.
На самом деле это мismatch, несоответствие скоростей созревания двух систем когда эмоциональная система — как мощный прожектор, светит на максимум, а регуляторная — как маленькая свечка, которая пока не справляется с таким потоком.
В ЭТОМ ВОЗРАСТЕ ЭМОЦИИ УЖЕ ВЗРОСЛЫЕ ПО СИЛЕ, НО ДЕТСКИЕ ПО УПРАВЛЕНИЮ ими.
Вот эта часть, пожалуй, ставит взрослых в тупик чаще всего. Очень часто дети с поздними несинхронностями выглядят ленивыми. Но лень — это почти всегда неверная интерпретация. Что происходит на самом деле? Действие, которое требует нескольких шагов (например, собрать рюкзак, выполнить проект, написать сочинение), даётся ребёнку значительно труднее не по смыслу, а по нагрузке на рабочую память.
Он может знать, что делать, может уметь, может понимать… Но УДЕРЖИВАТЬ ВСЕ ШАГИ ОДНОВРЕМЕННО — ТЯЖЕЛО. Рабочая память перегружена — и внешне это выглядит как избегание. А избегание взрослые называют «ленью».
Я вас всех прошу очень внимательно всё это читать, даже если у вас нет детей. Вы в этом месте запомните, как вы стали оценивать поведение своих старших (родителей), когда примите за лень то, что окажется признаками старческой деменции и это будет не лень, а точно такая же неспособность из-за перегрузки рабочей памяти.
Но вернёмся к детям пока. Самое раздражающее для родителей — это скачкообразность (нестабильность результата). Сегодня получилось идеально — завтра ребёнок будто никогда этого не умел, но и тут снова причина в позднем созревании, когда сеть включилась, ребёнок шикарный результат; потом сеть устала и отключилась; в итоге связи нестабильны — результат плавает. Это не рассеянность и не «отсутствие ответственности». Это неизбежная биология созревающего префронтального контура.
Очень характерный эффект поздних несинхронностей — ребёнок выглядит старше и умнее своего возраста. Он хорошо разговаривает, тонко чувствует, может построить сложную мысль.
Но когда доходит до распределения времени, доведения дела до конца, подавления импульса, спокойного спора, честного анализа своих эмоций — вдруг проявляется хрупкость, которую взрослые не ожидали увидеть.
Это — не двуличность и не инфантильность. Это то, что называется функциональной асинхронией: разные уровни зрелости внутри одной и той же психики.
Когда эмоциональные центры работают мощно, а регуляция отстаёт, возникает ещё один парадокс, что ребёнок может быть очень чутким, тонко улавливать нюансы, но при этом реагировать резким словом или действием. Он способен чувствовать, но не способен тормозить одновременно. Это не характер. Это именно биологическая неравномерность созревания.
Это временные несоответствия внутри мозга, который строит самый сложный слой человеческого поведения — управление собой. И если их понимать верно, ребёнок или подросток перестаёт выглядеть «ленивым», «капризным» или «неорганизованным». Он становится таким, какой он есть: человеком, чьи нейронные сети находятся в самом разгаре строительства.
ПРОДОЛЖЕНИЕ В СЛЕДУЮЩЕЙ

Личность — это не абстракция, не набор качеств «по характеру», а реакция мозга на собственную внутреннюю архитектуру. То, что называется «интроверсией» или «тревожностью», «креативностью» или «гиперфокусом», — часто лишь следствие того, как именно созревали и взаимодействовали между собой эмоциональные области, сенсорные системы, префронтальные центры контроля и теменные узлы логики.
Именно поэтому один ребёнок растёт спокойным наблюдателем, другой — сверхчувствительным, третий — концептуальным мыслителем, а четвёртый — импульсивным изобретателем. Они не выбирают стратегию. Стратегия вырастает из того, какие сети созрели первыми, а какие — последними.
И всё это было бы лишь вариацией развития, если бы каждый ребёнок начинал с пустой схемы, но он не начинает. Мозг приходит в мир уже преднастроенным: с определённой чувствительностью рецепторов, типом работы нейромедиаторных систем, скоростью миелинизации, плотностью синаптических ответвлений, даже с унаследованными особенностями того, как лобные и теменные зоны будут общаться между собой.
То есть несинхронности — это не просто возрастные колебания, а раскрытие того, что ребёнок принёс с собой генетически. Наследственность определяет не готовый характер, а темп, порядок и стиль созревания разных сетей.
Одни дети от рождения имеют высокую чувствительность миндалины — и это делает их более тревожными, но и более эмпатичными. У других быстрее созревает теменно-височная система — и они растут наблюдателями, аналитиками. Третьи приходят в мир с высокой дофаминовой реактивностью — и отсюда лёгкая импульсивность, поиск новизны, креативность.
Гены не диктуют поведение. Они лишь задают первоначальный ритм, согласно которому мозг будет собирать себя. Именно эта биологическая «музыкальность» — врождённый темп, врождённый порядок созревания, врождённая сила сигналов — делает одного ребёнка спокойным, другого эмоционально насыщенным, третьего структурным мыслителем, а четвёртого — изобретателем, который живёт на полшага впереди собственных идей.
Наследственность задаёт начало, несинхронности — форму, а опыт — направление движения. Из этой тройной спирали и складывается личность.
Активность миндалины и островковой коры — не случайна.
Она сильно связана с:
А) вариациями генов серотонинового транспорта (5-HTTLPR),
Б) рецепторов CRH (гормон стресса),
В) регуляторов гиппокампо-миндалинной связи.
У детей с «коротким» вариантом серотонинового транспортёра эмоциональная реактивность выше. Они сильнее реагируют на ругань, резкие звуки, изменения среды.
Это не делает их тревожными по судьбе — но делает их чуткими от рождения. Позже эта чуткость может стать тревожностью — или эмпатией, музыкальностью, художественным восприятием.
Ген задаёт чувствительность, а среда — в какую сторону она повернётся.
Системы внимания (лобная кора, передняя поясная извилина, базальные ганглии) имеют ВЫСОКУЮ НАСЛЕДУЕМОСТЬ.
Исследования близнецов показали, что:
• устойчивость внимания — до 60–70% наследуемости;
• скорость переключения — около 40–50%;
• импульсивность — до 45–60%, в зависимости от цепочек дофаминовых рецепторов (DRD4, DRD2).
Это объясняет, почему один ребёнок от рождения легко удерживает фокус, а другой — словно живёт в мире, где события вспыхивают, гаснут, и всё зовёт его реагировать.
Но даже если нейронная архитектура внимания унаследована, то навыки тренируются.
ДОФАМИН — главный «архитектор усилия и мотивации». Его рецепторы и транспортёры сильно генетически определены.
Вариант DRD4 7-repeat ассоциирован со стремлением к новизне, импульсивностью, ярким креативным мышлением, высоким гиперфокусом.
Парадокс в том, что одни и те же генетические настройки дают и сложности концентрации, и способность впадать в состояние «туннельной продуктивности» — глубокого погружения, когда человек исчезает для мира и выдаёт гениальные решения.
Это не дефект. Это другой режим работы сети вознаграждения.
Мозг — не единая структура, и темпы миелинизации, роста дендритов и pruning (синаптической «обрезки») частично наследуются.
Отсюда:
А) дети, у которых зрительно-пространственная система созревает рано, растут «конструкторы», визуалы, аналитики;
Б) дети, у которых быстрее развиваются височные семантические области рано начинают говорить, связывать смыслы, рассуждать; (если кому-то интересно, то это – мой вариант)
В) дети, у которых эмоциональные центры развиваются быстрее логических, растут чуткими, чувствительными, эмоциональными мыслителями;
Г) дети, у которых созревание лобных долей запаздывает позже приобретают контроль, но часто оказываются креативнее и гибче.
Кстати, к слову, говоря, в темпераменте младенцев есть два особенно наследуемых компонента: reactivity — склонность к сильной реакции на стимул, и soothability — способность успокаиваться.
Они зависят от генов: GABA-рецепторов (торможение), CRH1 (стресс-реактивность), и генов, регулирующих ось гипоталамус–гипофиз–надпочечники.
Если у ребёнка высокая реактивность и низкая скорость самоуспокоения — он не тревожный по характеру, он биологически более чувствительный. Взрослые часто не видят разницы. Но детская тревожность — не черта, а результат несоответствия чувствительности и зрелости регуляторных сетей.
Исследования близнецов показывают, что креативность наследуется примерно на 40–50%. Главные механизмы:
1. гибкость семантических сетей,
2. вариабельность ассоциативных путей,
3. низкий порог активации далеких понятий,
4. сниженная фильтрация несущественного (ослабленный «лобный контроль» на ранних этапах).
Это объясняет, почему креативные дети часто выглядят «хаотичными» до определённого возраста. Их генетически гибкие сети генерации идей работают сильнее, чем сети отбора.
Но к подростковому возрасту эти две системы выравниваются — и получается взрослая креативность то есть, широкая генерация плюс выбор оптимального.
******
Теперь попробуем перейти в сферу психологии и взять то, что я не люблю и критикую, но вынуждено использую для более знакомой обывателю, иллюстраций: интроверт \ экстраверт.
Объясню, надеюсь, чуть получше, чем в старых учебниках психологии. Гены — это стартовая точка. Несинхронности — форма роста. Опыт — направление, в котором эта форма закрепляется.
То есть, то, что мы называем характером, — интроверсия, эмоциональность, креативность, гиперфокус, склонность к анализу или импульсивность — это трёхмерная фигура, вырастающая из этих слоёв.
Итак, интроверсия и экстраверсия — это не «стеснительность» или «общительность», как принято думать в быту. Это ДВА РАЗНЫХ НЕЙРОННЫХ ПРОФИЛЯ СОЗРЕВАНИЯ, ДВА ВАРИАНТА ТОГО, КАК МОЗГ РАСПРЕДЕЛЯЕТ ЭНЕРГИЮ МЕЖДУ ВНУТРЕННЕЙ И ВНЕШНЕЙ СРЕДОЙ.
И именно несинхронности, о которых мы говорили, объясняют, почему один ребёнок уходит в наблюдение, другой — в действие, а третий — в общение.
Интровертный ребёнок — это ребёнок, у которого:
1. Височные семантические зоны и теменные ассоциативные области созревают рано. Он отлично строит внутренние модели мира, анализирует, сопоставляет, наблюдает.
2. Мозг лучше работает “внутри”, чем “снаружи”. Внутренний диалог, визуализация, планирование, фантазирование — всё это происходит легче и быстрее.
3. Социальные сети созревают медленнее. Орбитофронтальная кора, зеркальная система, центры социального предсказания — всё это в раннем детстве дозревает позже.
Именно благодаря этому ребёнок предпочитает одиночную игру, потому что переключение в социальный контекст требует усилий, а контакт с внешним миром вызывает переработку, а не подпитку.
Но главное здесь — удовольствие от внутреннего опыта. Интроверт не избегает людей — ему просто интереснее внутри. И это не характер, а именно порядок созревания сетей мозга.
Гены добавляют к этому свой нюанс: короткий аллель серотонинового транспортёра + высокая сенсорная чувствительность → интроверт склонен к глубокому анализу и повышенной рефлексии.
Экстраверсия — это когда внешние сети созревают раньше внутренних.
Экстравертный ребёнок — это ребёнок, у которого:
1. Системы вознаграждения (дофаминовые пути) работают ярко и быстро. DRD4 7-repeat, вариации транспортёров дофамина, унаследованный высокий baseline возбуждения — всё это делает внешний мир мощным стимулом.
2. Социальная навигация формируется рано. Зеркальная система, орбитофронтальная кора и височные области, отвечающие за чтение эмоций, созревают быстрее.
3. Внутренние аналитические сети — медленнее. Теменные области, отвечающие за глубокий анализ, рассуждение, удержание сложных структур, дозревают позже.
В результате ребёнок заряжается от внешнего мира; он ищет взаимодействия, движения, активности; он легче входит в социальный поток, чем в одиночную работу.
Экстраверт — это не «тот, кто любит разговаривать». Это человек, чей мозг получает энергию из внешних стимулов, а не тратит её на них.
Генетический компонент: вариации дофаминовой системы дают тенденцию к поиску новизны и лёгкому переключению между задачами.
*******
Поскольку читают люди, которые могли до этого читать психологов прошлого века и так до сих пор и не знать об устаревании всех этих концепций, я вынуждена написать дисклеймер)))), чтоб меня снова не забросали глупыми комментариями ))).
ИДЕЯ О ТОМ, ЧТО ЧЕЛОВЕК ДЕЛИТСЯ НА ДВЕ КАТЕГОРИИ — ИНТРОВЕРТОВ И ЭКСТРАВЕРТОВ — УДОБНА, НО НЕВЕРНА. Она идёт из первой трети ХХ века, когда никто ещё не понимал, как устроен мозг, не знал о темпах созревания сетей и масштабах индивидуальных различий.
В реальности ни один мозг не созревает так, чтобы все внутренние сети опережали внешние — или наоборот. Созревание идёт слоями, волнами, рывками, и каждый слой имеет свой ритм. Поэтому у подавляющего большинства людей возникают смешанные эмоциональные, когнитивные и социальные профили, а не «чистые типы».
Один ребёнок растёт интровертно во внутреннем анализе — и экстравертно в социальной игре.
Другой — экстравертно в эмоциях, но интровертно в мышлении.
Третий — интровертен в восприятии, но экстравертен в действиях.
Психология середины XX века делила людей на типы потому, что тогда не знали, что существует несколько систем внимания, что эмоциональная чувствительность и социальное поведение регулируются разными зонами, что дофаминовые пути и сети саморегуляции развиваются в разное время, что префронтальная кора дозревает как минимум до конца третьего десятка жизни и продолжает перестраиваться ещё в начале тридцатых.
Ребёнок, который предпочитал одиночную игру, считался интровертом — хотя у него могли просто быстрее созреть семантические сети.
Ребёнок, который тянулся к шумной компании, считался экстравертом — хотя у него были просто сильнее системы вознаграждения.
То, что называли «типом личности», на самом деле было следствием нейронного развития, а не отдельной врождённой категории.
Человек может вести себя интровертно в одной системе — и экстравертно в другой. Это ключевой момент, который полностью разрушает популярный миф.
У человека параллельно существуют:
• социальные сети,
• эмоциональные сети,
• сети внутреннего анализа,
• сети внешнего действия,
• мотивационные (дофаминовые),
• тормозные (лобные),
• ретикулярная матрица возбуждения,
• сеть пассивного режима работы мозга (DMN).
Каждая имеет свой график развития, свою наследственность и свои несинхронности.
Поэтому человек может быть интровертен в эмоциях, но ярко экстравертен в общении;
экстравертен в действии, но интровертен в принятии решений;
экстравертен в поиске новизны, но интровертен в устойчивых отношениях;
интровертен в больших группах, но экстравертен один на один.
Психология прошлого века просто не знала, что личность — это не один регулятор, а перекрытие множества сетей.
______________
Часто приходится кидать камни в психологов, которые или плохо учились, или не там учились, или не у тех…
Даже Юнг, который ввёл понятия интроверсии и экстраверсии, открыто говорил, что это модели, а не реальность.
Некоторым людям просто трудно мыслить такими сложными комбинированными конструкциями и держать в голове всё множество переменных, они так стараются упростить сложное, что скатываются до примитива.
В реальности современная нейронаука показывает, что мозг — не бинарный, личность — не фиксированная, поведение — не типологическое. И люди вообще не делятся на категории. Попытка ввести усреднения в советах, уже на уровне общественного здравоохранения всегда приводит к жертвам среди населения)))) в котором каждый хочет, чтоб у него было как у тёти Маши или у дяди Васи)))), ну вот так всех и лечат в итоге)))).
-------------------------
Цикл этих публикаций будет развиваться в двух направлениях, идеи подбросили читатели, которые наивно полагают, что появление чат-ботов будет по аналогии с изобретением пистолета, выравнивать шансы слабых против сильных… поэтому затронем и этот аспект и второй аспект, что смерть мозга пойдёт в обратном порядке и каждый читающий, перешедший рубеж 40 лет…
и конечно, поговорим и о том, что у очень многих людей какие-то сети мозга так никогда и не до-развились, что совершенно не мешает им быть успешными, однако, вынуждает прибегать к «компенсаторам», агонистам и т.д. и т.п.... а в современном мире создаёт моду на биохакинг…
Общество как-то пережило повальное увлечение алкоголем… вот сейчас это идёт в сторону стимуляторов… поэтому физиологический износ тела будет не менее колоссальным, но надеюсь, что процент любителей останется соразмерным количеству алкоголиков и наркоманов… и всех остальных «манов» в прошлом, так что, всё человечество не вымрет)))), а просто избавится от лишних представителей… теперь ими становятся любители принимать витамины\ БАДы\ пептиды\ аминокислоты и т.д. регулярно или в высоких дозах.
Трудно объяснить людям, что советы им дают те, у кого ещё не произошло завершение формирования мозга, поэтому такие вещи, как ответственность за… ну, мягко говоря, недоразвилась пока. Они уверенно рвутся в бой, у них большой апломб и высокие амбиции, но, к сожалению, этим пока их таланты исчерпываются. Это не означает, что человек глуп или непременно руководствуется не благими намерениями, это означает только то, что у них нет зрелости в понимании и расчёте последствий для себя и для других. Неуёмная вера в технологии… как в коммунизм))), чем кончилось, все знают.)))

Собственно, наличие разделений на гуманитариев и технарей - это такой же миф или упрощённая схема-модель, что, якобы одни «умеют думать словами», другие «умеют думать формулами»; одни любят литературу, другие — математику; одни пишут сочинения, другие решают задачи. Если бы люди сами задавали бы себе правильные вопросы на основании их личных наблюдений, миф бы давно исчез.
Ну, например, спросите себя, если все делятся на две категории, то откуда берутся круглые отличники, золотые медалисты и «краснодипломщики»? Все упрощения писались, когда казалось, что у человека есть «одна доминанта»: либо логическая, либо вербальная. И если одна ведёт, другая будто бы не существует. Читая книги\ учебники психологии в 14 лет, меня «напрягали» подобные деления, потому что у меня не было проблем в обучении такого рода. Я занималась музыкой, спортом, математикой, историей, литературой, мне было бы трудно выбрать между гуманитарным и техническим.
Современная нейробиология говорит другое: Мозг не делится на гуманитарный и технический, он делится на сотни сетей и ни одна из них не созревает одновременно.
Когда ребёнку легко даётся математика, это не потому, что у него «технический склад ума», а потому, что его теменно-лобные сети дозрели раньше. Когда ребёнок в три года связывает слова в фразы, это не «гуманитарность», а раннее созревание височных семантических областей. Когда он обожает музыку — это работа слуховых сетей.
Когда занимается спортом — это скорость моторных и мозжечковых контуров. Когда он уходит в фантазии — это зрелость внутренней сети пассивного режима (DMN). Когда любит споры — это культура семьи, опыт общения и способность выдерживать напряжение.
Ни один из этих компонентов сам по себе не «делает» гуманитария или технаря, но их комбинация, раскладываясь в разном ритме и темпе, создаёт иллюзию двух типов людей.
Уже к окончанию школы я перечитала всю ВУЗовскую программу по психологии и поняла, что у психологов тупик в теории)))) и им оттуда никогда не выйти…это – длинная тема о том, почему я с тех самых пор бросаю в них камни)))) и пребываю в уверенности, что обучать их надо в медвузе или на кафедре нейробиологии, а не по устаревшим представлениям о том, как работает мышление, которое руководит и определяет процессы психологических реакций, а не наоборот, как по сей день думают многие из них.
Одна из опасных когнитивных ловушек возникла из опыта учителей: ребёнок, которого хвалили за сочинения, начинал считать себя «словесным». Ребёнок, которого хвалили за математику, становился «техническим». И каждый раз, когда ему что-то давалось труднее (какие-то сети дозревали медленнее), он делал ложный вывод: «это не моё».
Человек действительно рождается с набором наследуемых параметров, которые определяют:
скорость миелинизации разных областей,
чувствительность нейромедиаторов,
баланс возбуждения и торможения,
силу эмоциональной реакции,
темп созревания семантических сетей,
особенности зрительно-пространственной обработки,
мощность рабочей памяти.
Это никак не про гуманитариев или технарей, это про физиологию обработки информации.
В генах зафиксированы варианты рецепторов и транспортеров нейромедиаторов: дофамина, серотонина, норадреналина, ГАМК, ацетилхолина.
Именно они определяют, что кажется приятным (головоломка или чтение романа; спорт или медитация); какая нагрузка для мозга «по силам» (кто может решать пять задач подряд, а у кого исчерпывается энергия на одной); какой тип информации вызывает удовольствие (структуры, схемы, математика; смыслы, образы, язык и литература).
То есть, ребёнок с наследственно с высокой дофаминовой реактивностью любит сложные задачи, потому что его мозг “платит” ему больше дофамина за их решение. А ребёнок с низкой реактивностью терпеть не может рутину — ему просто мало вознаграждения. Не сам предмет виноват, просто награда другая.
DRD4, DRD2, DAT1 — дофаминовая архитектура, она определяет:
• склонность к поиску новизны,
• удовольствие от усилия,
• способность удерживать интерес,
• реакцию на награду.
5HTTLPR — серотониновая чувствительность определяет:
• уровень тревожности,
• потребность в контроле,
• чувствительность к неоднозначности.
И смотрите, как это воплощается в примере жизни:
ТРЕВОЖНЫЙ ПРОФИЛЬ ТЯНЕТСЯ К ПРЕДСКАЗУЕМЫМ СИСТЕМАМ: ГРАММАТИКЕ, ЛИТЕРАТУРЕ, НАДЁЖНЫМ ПРАВИЛАМ.
СПОКОЙНЫЙ — ЛЕГЧЕ ПЕРЕНОСИТ ХАОС АБСТРАКЦИЙ И МАТЕМАТИЧЕСКИХ КОНЦЕПЦИЙ.
Пойдём даже ещё дальше… тревожный профиль будет тянутся к религии, будет тянутся к вечным незыблемым догмам, ему трудно жить в мире меняющейся информации, в мире вероятностей… да вы по комментариям посмотрите, у людей просто наступил шок на известии, что пробиотики замедляют восстановление флоры, у меня больше 170 человек срочно отписались))))), плевались в результаты исследований, но в первую очередь в меня, за попытку поколебать веру в… Это действительно врождённая реакция, она почти не поддаётся внешней коррекции.
COMT — Ген катехол-О-метилтрансферазы, или катехол-О-метилтрансфераза- отвечает за скорость обработки сигналов в мозге. Его варианты определяют, насколько быстро человек способен переключаться между задачами, удерживать в памяти сложные логические схемы и выдерживать высокую когнитивную нагрузку.
У одного человека расщепление дофамина происходит быстро и эффективно. Благодаря этому он легко справляется с объёмными логическими конструкциями, словно его мозг умеет быстро «убирать» лишние сигналы и освобождать пространство для новых операций.
У другого человека метаболизм дофамина идёт медленнее. Сигнал задерживается дольше, и это приводит к тому, что сложные задачи становятся для него тяжёлым испытанием: он словно тонет в их сложности, не успевая переключаться и освобождать мыслительное поле для новых связей.
Это вовсе не кто «умнее» или «глупее», это просто режим работы процессора.
Можно сказать и так, что у одного человека метаболизм дофамина идёт быстрее — и в условиях стресса он работает стабильнее, но может терять глубину анализа. У другого — медленнее, что даёт высокую чувствительность и глубокую обработку, но снижает устойчивость к перегрузке.
И при ранней зрелости теменно-лобных сетей дети видят закономерности, любят правила и системы, легко складывают схемы, строят конструкторы и лего-архитектуру… их успехи в математике заметны раньше.
При ранней зрелости височно-семантических сетей дети рано говорят, быстро строят фразы, легко связывают смысл с контекстом, “чуют” интонацию и подтекст.
При высокой сенсорной чувствительности, мир — насыщенный, густой, выразительный.
Там, где другие видят «просто свет», они видят полутона. Где другие слышат «музыку», они слышат структуру.
Сильные мозжечковые контуры - движение даёт удовольствие.
*****
Из того, что не входит в более старые учебники, стоит добавить про наследуемость в более тонких настройках. Мы рождаемся с определённой «частотой мозга», и она становится нашей личной мелодией мышления. Одни живут в ритме медленного вальса, другие — в темпе быстрой импровизации, третьи — в свободном джеме фантазии. Именно эта ритмическая линия определяет, где мы чувствуем себя дома: в анализе, в созерцании или в творчестве.
Внутри нас постоянно звучит невидимая партитура — осцилляции, колебания электрической активности, которые задают темп мышления. Эти ритмы наследуются не меньше, чем цвет глаз или форма лица, и именно они определяют стиль нашего интеллектуального «танца».
Медленные альфа-ритмы похожи на плавную музыку камерного ансамбля. Они создают атмосферу созерцательности, позволяют глубже погружаться в гуманитарные смыслы, видеть картину целиком и наслаждаться мягким течением мысли.
Быстрые гамма-ритмы напоминают стремительный джаз или виртуозную игру на рояле. Они дают способность к точному анализу, математическим выкладкам, быстрой корректировке деталей — словно мозг работает как высокоскоростной процессор.
Стабильные тета-ритмы звучат как импровизация или фантазия на тему. Они открывают двери к креативности, абстрактным образам и воображению, позволяя строить новые миры и идеи.
________А вот теперь ВНИМАНИЕ! ВНИМАНИЕ! Почему вещества, влияющие на ритмы мозга, кажутся людям “раскрывающими истину”?
Если ритмический профиль мозга — это врождённая «частотная подпись» человека, то психоактивные вещества оказывают эффект именно потому, что вмешиваются в эту подпись точечно, меняя базовый режим обработки информации.
Есть три основных ритма, которые особенно чувствительны к внешнему вмешательству:
альфа (8–12 Гц) — состояние внутреннего спокойствия, созерцательности, готовности к восприятию;
тета (4–7 Гц) — мечтание, образность, подсознательная обработка, ранние стадии сна;
гамма (30–80 Гц) — интеграция информации, острое осознавание, инсайты.
Любое вещество, способное сдвинуть работу мозга в сторону нужного диапазона, создаёт ощущение необычайной ясности, особого смысла или новой глубины восприятия. И это ощущение кажется людям «истинным», потому что оно вырастает из реальных нейробиологических механизмов.
ОБЪЯСНЮ ТЯГУ К НАРКОТИКАМ И ЦЕНУ, КОТОРУЮ ПРИДЁТСЯ ЗАПЛАТИТЬ при попытке сбить естественные механизмы.
Почему Марихуана так легко “прилипает” к человеку? Марихуана влияет прежде всего на альфа- и тета-активность. Она усиливает альфа-ритмы. Это даёт ощущение умиротворённости, мягкое “отключение” внутреннего критика, отсечение внешнего шума, приятное расслабление тела и мысли.
Для мозга, у которого от рождения низкая альфа-мощность (а это огромная часть популяции), марихуана впервые даёт состояние, которое человек никогда не мог достичь сам. Это переживается как «наконец-то я могу жить в своей голове без напряжения». А ВСЁ, ЧТО МОЗГ НЕ УМЕЕТ ДЕЛАТЬ САМ, НО УМЕЕТ С ПОМОЩЬЮ ВЕЩЕСТВА — ВЫЗЫВАЕТ РИСК ПРИВЫКАНИЯ.
Марихуана усиливает и тета-ритмы. Это вызывает образность, живые фантазии, вкус к сюжетности, эмоциональную мягкость.
Люди с врождённым высоким тета-потенциалом называют это «моё естественное состояние». Люди с низким тета-потенциалом называют это «я наконец умею фантазировать».
Тета-ритм — ритм мозга. Марихуана даёт временное ощущение возвращения в состояние, где мир воспринимается мягче, теплее, ярче. Это биологически приятное, а значит — потенциально зависимое состояние.
Кроме всего, марихуана снижает гамма-активность. А это означает мягкое растворение аналитического контроля, снижение когнитивной нагрузки, временное отключение самокритики и внутреннего давления.
Для людей с высокой врождённой гамма-мощностью (аналитики, тревожные, перфекционисты) — это почти наркотический отдых от собственных мыслей. Поэтому марихуана ощущается не как «наркотик», а как попадание в собственный правильный ритм, хотя на самом деле она лишь подавляет те сети, которые требуют энергии.
******
Психоделики — это не про расслабление, а про радикальное изменение связности мозга. Они действуют сразу на несколько уровней:
1. Резкое усиление гамма-активности. Гамма-ритмы — это синхронизация разрозненных нейронных процессов. Под действием психоделиков они скачкообразно усиливаются, и человек переживает чувство инсайта, “озарение”, ощущение «понял суть мироздания», необычную целостность восприятия.
Но главный фокус в том, что это никогда не “открытие истины”, это всего лишь иллюзия, связанная с усилением интегративной активности.
2. Разрушение привычной фильтрации информации. Нормальный мозг фильтрует 99% сенсорного потока, а психоделики временно снимают фильтр.
Это даёт необычную насыщенность восприятия, усиление связей между сетями, доступ к «нетипичным» ассоциациям, ощущение огромной смысловой плотности. Отсюда впечатление: «я увидел больше, чем обычно».
3. Рост тета-связей = «символичность», «духовность» Тета — это ритм сновидений. Психоделики включают его при полном сознании. Отсюда яркие визуальные метафоры, чувство, что «всё связано», символы, которые кажутся значимыми, ощущение «разговора с собой». Это не мистика — это слияние двух режимов мозга: бодрствования и мечтания.
4. Подавление сетей эго (DMN). DMN — сеть внутреннего монолога. Психоделики временно её «растворяют». Человек ощущает потерю границ, слияние с миром, исчезновение стыда, тревоги, самокритики.
Для людей с сильной DMN (тревожные, зажатые, аналитически перегруженные) это переживается как чудо освобождения. Отсюда — фанатичная вера в эффект.
*******
Почему мы перевели наркоманию в разряд болезней? Люди не «попадают на наркотики» из слабости. Люди попадают на наркотики, потому что вещества воздействуют на самые древние, самые тонкие, самые наследуемые ритмы мозга — на его базовый стиль работы. И когда человек впервые получает состояние, которое его мозг генетически не способен производить самостоятельно, он воспринимает это как «истину», «просветление» или «свой настоящий ритм». В этом и заключается опасная, глубокая и очень человеческая уязвимость.
Вот здесь было бы вполне логично спросить, так что ж плохого в том, что человек с помощью какого-то допинга может получить то, что для него иначе не достижимо??? Мы же носим очки или зубные протезы, некоторые меняют свой гендерный пол? Что плохого в том, что человек хочет выйти за рамки наследственности и изменить работу генов? За что ж я так набросилась на технологию SAINT и одного из создателей, покойного профессора Нолена, что даже читатели заметили моё чрезмерное эмоциональное включение именно в этой теме?
Очень трудно объяснить обывателю, о КАКОЙ ЦЕНЕ идёт речь, и что на самом деле происходит. ГЕНЫ — ЭТО НЕ ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЕ, А ЛИМИТЫ БЕЗОПАСНОСТИ. Они прошли эволюционный набор в этом виде, иначе вы бы умерли при рождении. Их нельзя «передавить» веществами.
Каждый мозг имеет:
1. свой допустимый диапазон возбуждения,
2. свой диапазон торможения,
3. свою силу связей между сетями,
4. свою способность распределять энергию.
Когда вещество толкает систему за пределы этих лимитов, мозг:
• снижает чувствительность рецепторов,
• уменьшает собственную выработку медиаторов,
• ломает синхронизацию сетей.
ЭТО ОБРАТНАЯ СТОРОНА ЛЮБОГО «РАСШИРЕННОГО СОЗНАНИЯ», ЧТОБЫ ДАТЬ ПИК, СИСТЕМА СНИЖАЕТ СВОЮ ЕСТЕСТВЕННУЮ МОЩНОСТЬ, ЧТОБЫ НЕ УМЕРЕТЬ.
Это антиэпигенетика, а не создание устойчивых изменений, а деградация регуляции.
ЧТО МЫ НАБЛЮДАЕМ? на ЛСД человек видит «прозрение», но через день не может объяснить ни одной мысли; на марихуане кажется, что мысли глубокие, но на трезвую голову — пустые; на стимуляторах кажется, что ты гений, но результат — хаотичный.
Про алкоголь я не упоминаю потому, что каждый из вас видел… выпившему кажется, что он в ударе, за то окружающие видят, какие глупости он делает и какую чушь несёт. Выпивший и наблюдающим за ним совершенно по-разному оценивают КАЧЕСТВО
Это потому, что состояние, вызванное веществом, не может быть корректно обработано мозгом. Ты не становишься гениальным в реальности, но ты уверен в своей гениальности… усугубляется вилка восприятия, люди продолжают считать тебя идиотом, но ты упорно не понимаешь, почему именно… социальный разрыв только усугубляется.
Тебя ещё больше сторонятся, с тобой перестают общаться даже самые близкие, а у тебя «мозг сбит» уже настолько, что ты не в силах понять эту разницу в оценке самого себя и оценке тебя со стороны. Ты больше не способен корректировать сам себя, ты сбил все естественные настройки. Твой мозг с определённого момента полностью теряет адекватное восприятие реальности. То есть, ты приходишь на блэк-тай вечеринку, как на нудистский пляж… все во фраках, а ты – в чём мать родила.
Наркотики не расширяют сознание, они расширяют диапазон неустойчивости мозга. И человек путает эмоциональную яркость с глубиной, разрыв фильтрации — с прозрением, снижение критики — с мудростью, сенсорную перегрузку — с духовностью.
Каждая из этих иллюзий объяснима нейронно, но каждую человек принимает за «истину», потому что мозг не умеет различать источник состояния — внешнее это или внутреннее.
_______________
Знаете как я «лечу» подростков, запутавшихся в моде, и начавших пробовать наркотики? Я ничего им не объясняю, а просто записываю на видео от начала и до конца всё, что с ними происходит после употребления, и заставляю посмотреть до конца на трезвую голову. Поверьте, процентов 70% больше никогда даже не попробует с первого такого просмотра.
*****
А вообще, ребята, есть альтернативный путь, его давно нашли буддийские монахи и его давно нащупала я)))). Никакой химии… но пожизненная тренировка, что делает результат стабильным, управляемым и гарантированным.
________________________
Господа, судя по появлению некоторых комментариев, надо и здесь писать дисклеймер: курите, нюхайте и пейте на здоровье, не надо тратить моё время на споры и просьбы более убедительных доказательств, делайте всё, что вам нравится, поверьте, всем глубоко фиолетово, что вы делаете со своей жизнью, здоровьем и т.д. на планете, итак, большое перенаселение)))).

Что относится к наиболее поздним процессам и завершается в 25-30 лет..Причины, по которым в большинстве видов трудовой деятельности, хозяин компании предпочитает не брать совсем молодых и многие работают не по специальности, радуясь, что вообще нашли работу. Собственно, что отличает взрослого зрелого?
ПЕРЕДНЯЯ ПОЯСНАЯ КОРА — система переключения и осознавания ошибок. Она начинает активно дозревать после двадцати лет, а выходит на условно “взрослый” уровень в среднем ближе к концу третьего десятка — примерно к 25–30 годам. Именно здесь рождается способность вовремя заметить промах, переключить внимание, остановить действие, которое ведёт в тупик, и выбрать новую стратегию. Благодаря ей мышление становится гибким, эмоции перестают захлёстывать процесс принятия решений, а человек получает возможность «перестать залипать» и двигаться дальше.
Пока эта область мозга незрела, человек легко застревает в одной мысли, повторяет поведение, которое уже не работает, реагирует на мелкие ошибки чрезмерно остро, обижается надолго и резко меняет настроение. Но после двадцати лет передняя поясная кора постепенно начинает работать как модератор: она убирает лишние эмоции из процесса выбора и возвращает мышлению гибкость, делая шаг к настоящей зрелости.
******
К 21–22 годам формируется височно‑теменной узел (TPJ (temporo‑parietal junction)). ВИСОЧНО‑ТЕМЕННОЙ УЗЕЛ — это та часть мозга, которая превращает знание правил в живое понимание другого человека. Его сети окончательно формируются лишь после двадцати одного–двадцати двух лет, а иногда и позже, и именно поэтому настоящая зрелая эмпатия приходит не сразу. Здесь рождается способность строить «теорию разума» — представлять, что думает и чувствует другой, видеть мир его глазами. Здесь же формируется умение читать социальный контекст, принимать сложные решения, где важны не только факты, но и моральные оценки.
Когда TPJ ещё не дозрел, человек может знать, что правильно, но не чувствовать чужую боль или радость. Он понимает правила, но не улавливает нюансы, не способен по‑настоящему поставить себя на место другого. По мере созревания эта область становится тылом мудрости и эмпатии: она позволяет не просто рассуждать о морали, а проживать её, не просто следовать нормам, а видеть за ними живых людей. Именно TPJ делает возможным зрелое социальное мышление, где решения рождаются из баланса разума и чувства.
Интересно, что на этом фоне возникает парадокс: человек уже очень хорошо чувствует других, но всё ещё не всегда умеет вести себя бережно. Эмпатия дозревает раньше, чем орбитофронтальная кора, отвечающая за социальную мудрость, поэтому можно легко быть одновременно чутким и разрушительным — понимать чужую боль, но продолжать делать больно.
*******
ПОЯСНО‑ЛОБНАЯ СЕТЬ — это та система, которая учит нас управлять эмоциями на высоком уровне. Её созревание начинается после двадцати лет, а пик приходится на двадцать восемь. Именно она даёт способность не реагировать мгновенно, выдерживать эмоции, осознавать свои реакции, не переносить прошлое в настоящее и сочетать чувства с разумом.
Пока эта сеть ещё незрела, эмоции легко захлёстывают, решения принимаются на волне импульса, а прошлые обиды незаметно окрашивают сегодняшний день. Но по мере её дозревания человек начинает чувствовать внутреннюю устойчивость: появляется пауза между стимулом и реакцией, возможность прожить эмоцию, не разрушая себя и других, и способность соединять чувства с рациональным мышлением. Именно это мы называем зрелостью — когда эмоции становятся не врагами, а союзниками разума.
*****
К концу третьего десятка жизни (примерно 25–30 лет) сеть пассивного режима (DMN) становится относительно стабильной. СЕТЬ ПАССИВНОГО РЕЖИМА — это та внутренняя сцена, где человек ведёт диалог сам с собой, и именно поэтому до этого возраста ощущение собственной личности остаётся зыбким и переменчивым. Внутренний голос то шепчет «я никчёмный», то возвышает до «я гений», то тянет в одну сторону, то в другую. Сегодня кажется, что себя нашёл, завтра — что потерял. Это не каприз и не «психология подростка», а нормальное проявление незрелой сети DMN.
Когда же она дозревает, появляется устойчивое чувство личности. Человек начинает ощущать себя цельным, его внутренний образ перестаёт рассыпаться на противоречивые фрагменты. Настоящее самопонимание и стабильная идентичность рождаются именно тогда, когда сеть пассивного режима берёт на себя роль фундамента, удерживающего «я» в равновесии.
***
Примерно к 22–23 годам мозг достигает максимального уровня метаболической активности за всю жизнь — он работает на самом высоком энергозатрате. Поэтому именно в эти годы переживания кажутся самыми яркими и «настоящими»: и радость, и страх, и кризисы идентичности проживаются особенно интенсивно.
******
К 25–30 годам формируются ЛОБНО‑ВИСОЧНЫЕ СВЯЗИ. Они делают человека способным к тонкому юмору, сложным метафорам, системному языковому мышлению, глубоким разговорам и абстрактным концепциям. Именно поэтому студенты 18–19 лет часто умны, но «не глубоки». Глубина приходит после того, как дозревают эти сети.
ЛОБНО‑ВИСОЧНЫЕ СВЯЗИ — это та архитектура мозга, которая делает речь глубокой, а мышление многослойным. Когда эти сети дозревают, язык перестаёт быть просто инструментом передачи информации — он становится способом строить миры, соединять абстрактные концепции и выражать тончайшие оттенки мысли. Лобно‑височные связи превращают речь в пространство для творчества и философии, а юмор — в показатель зрелого интеллекта.
********
К 25–30 годам префронтальная кора в среднем выходит на основной “взрослый” уровень функционирования, хотя тонкая перенастройка её сетей продолжается и в начале четвёртого десятилетия жизни. ПРЕФРОНТАЛЬНАЯ КОРА (PFC) — архитектор зрелой личности. У зрелого выстраивается способность удерживать в голове сложные задачи, строить планы, контролировать импульсы, предвидеть последствия и выбирать решения не только на сегодня, но и на годы вперёд. Здесь появляется умение остановиться и подумать, прежде чем сделать шаг, и способность собирать мысли в структурные схемы, а не в хаотические всплески.
Когда эта область мозга ещё незрела, мы видим типичную подростковую картину: риск ради риска, эмоциональные качели, признание «я знал, что плохо, но всё равно сделал», невозможность заглянуть дальше ближайших суток. Это не слабость характера и не порок, а нормальный этап развития. Взрослость начинается тогда, когда префронтальная кора берёт на себя роль дирижёра — и мыслительный оркестр начинает играть согласованно, с ритмом и перспективой.
Особенно ярко это проявляется в промежутке примерно с 18 до 21 года, когда дофаминовые системы, отвечающие за поиск новизны и удовольствие, уже почти взрослые, а системы контроля — ещё нет. Это биологический пик риска: желание пробовать и нарушать опережает способность оценить последствия.
Отсюда эффект, который многие узнают по себе: интеллект кажется взрослым — можно блестяще рассуждать о морали, политике, экономике, — а эмоциональные и волевые системы ещё детские. Внешне человек выглядит зрелым, но решения принимает так, как будто у него внутри два разных возраста, живущих параллельно.
******
OFC-ОРБИТОФРОНТАЛЬНАЯ КОРА — это та часть мозга, которая учит нас видеть последствия не только в цифрах и фактах, но и в человеческих отношениях. Она созревает медленно, почти до тридцати лет, и именно поэтому социальная зрелость приходит позже, чем когнитивная. Здесь формируется способность читать чужие эмоции, понимать социальные сигналы, уравновешивать «хочу» и «надо», видеть, что результат может наступить не сразу, и строить моральные суждения.
Когда эта область ещё незрела, человек может быть блестящим мыслителем, но при этом социально неуклюжим. Он легко обижает других, не имея намерения, не понимает, когда стоит остановиться, попадает в зависимости или совершает поступки, которые сам же потом не может объяснить. Это не слабость характера, а просто незавершённый этап развития орбитофронтальной коры.
По мере её созревания мышление становится не только структурным и гибким, но и социально интуитивным. Человек начинает видеть не только собственные желания, но и контекст, в котором они реализуются. Именно орбитофронтальная кора превращает интеллект в мудрость, а знания — в способность жить среди других, сохраняя баланс между личным и общим.
*******
Ближе к 27–30 годам завершается созревание латеральной префронтальной коры. ЛАТЕРАЛЬНАЯ ПРЕФРОНТАЛЬНАЯ КОРА — это вершина исполнительных функций, та часть мозга, которая делает возможным настоящую взрослую устойчивость. Её созревание завершается ближе к двадцати семи–тридцати годам, и именно тогда человек получает способность выдерживать долгие проекты, сохранять усилие даже в отсутствие немедленной награды, решать задачи в несколько шагов и мыслить системно. Здесь рождается умение анализировать большие объёмы информации без эмоциональной перегрузки, видеть структуру там, где раньше был хаос, и удерживать курс, несмотря на внешние колебания.
Благодаря этой зоне человек начинает писать диссертации, строить компании, работать над проектами годами, держать сложные отношения и принимать решения без паники. Латеральная префронтальная кора превращает энергию и идеи в устойчивую стратегию, а импульсы — в последовательные шаги. Это финальный штрих в архитектуре зрелой личности, когда интеллект становится не только гибким и социально чутким, но и способным к длительному, системному созиданию.
*****
___________________
Важно понять, что зрелость мозга — это не плавное и равномерное движение вверх. Это мозаика: одни сети работают уже как у 30-летнего, другие — как у 15-летнего. Именно эта неравномерность и даёт ту эмоциональную турбулентность, которую мы ошибочно называем характером
К двадцати пяти мозг научается не только думать, но и выдерживать. К двадцати семи — не только чувствовать, но и удерживать чувства. К тридцати — не только понимать других, но и себя. Это и есть взрослая конструкция личности.
Поэтому люди в 19 лет могут броситься в брак из-за влюблённости, в 22 — из-за одиночества, в 25 — из-за страха потерять человека. А по-настоящему зрелые основания появляются только тогда, когда созревают сети долгосрочного планирования — ближе к 27–30 годам. У меня к 30 годам уже было три развода за плечами)))).
Нет одного момента, когда человек становится взрослым. Зрелость — это не возраст, это последовательность нейронных запусков... И у каждого свой порядок…
Некоторым нетерпеливым успеет помешать алкоголь, наркотики…ну и т.д. поэтому распад произойдёт раньше полного завершения и зрелости.
_____________
******* ВНИМАНИЕ, ВНИМАНИЕ
При старении и деменции мозг часто идёт по тем же сетям В ОБРАТНОМ НАПРАВЛЕНИИ: самые поздно созревающие структуры — префронтальная, орбитофронтальная кора, поясно-лобные и височно-теменные узлы — становятся первыми кандидатами на деградацию. То, что приходит последним, уходит первым.
________
На этом, мы закончили рассказ про зоны \ части \ возраст, поэтому предлагайте направление, в котором будет двигаться дальше. Картинки у меня так себе, их рисует Chat GPT5 уже нет сил его исправлять и объяснять, как надо, готовых больших красивых по теме я тоже не нашла, поэтому оставляю, как есть. Надеюсь, никто в Фейсбуке не собирается получать настоящее медицинское образование и проводить операции на мозге и я никого не собью этими иллюстрациями.

Я читала комментарии и выделила вопрос, который больше всего заинтересовал читателей из первой части цикла. Однако, чтоб перейти к ответу, просто необходимо осветить такие вещи, как Генетическое ограничение, ну хотя бы в плоскости почему взрослость наступает не у всех… генетический диапазон и требовательность среды. Совершенно любой человек на основании личного опыта согласится с тем, что
«БЕСПРЕДЕЛЬНОГО УСОВЕРШЕНСТВОВАНИЯ» КОГНИТИВНОЙ СЕТИ НЕ СУЩЕСТВУЕТ, ПОТОМУ ЧТО У НЕЁ ЕСТЬ ГЕНЕТИЧЕСКИЙ ПОТОЛОК.
То есть, говоря крайне грубо и примитивно, если вы не Моцарт от рождения, то даже 50 лет занятий музыкой ежедневно, из вас его не сделает. Мудрые люди выражают эту мысль так: невозможно научить, но можно научиться. В восточной философии и культуре говорят: у каждого свой путь, что в переводе на народный язык означает буквально, что Васю невозможно отобразить точно на Пете. И пока Петя не сформирует свой собственный метод, примеряя на себя все чужие, его сеть не достигнет и половины собственного пика, и уж тем более, не дойдёт до лимита.
Чужой личный пример успеха может быть только стимулом\ мотиватором\ маяком, но простое подражание (копирование) не означает обучение, оно может создать автоматизм выполнения, но тем сложнее будет его изменить в будущем, то есть, переучиться.
По мнению когнитивных наук 99% людей никогда не достигают даже середины своего реального диапазона, потому что среда не предъявляет такой нагрузки. Сеть развивается настолько, насколько жизнь заставляет её развиваться — но только в пределах генетического коридора, который большинство людей никогда не успевает почувствовать… то есть, природный потенциал всегда даёт запас для роста в каждой сети… вероятно отсюда и произрастает идея, что никогда не поздно чему-то научиться, но поскольку все упускают, что с определённого момента начинается распад сетей и так же несинхронно, как их созревание, на деле оказываться, что формула не работает для всех и всегда, и имеет десятки ограничений.
Тем не менее, начнём всё-таки с генов… кто внимательно читает то, что я пишу, заметит дальше, почему я сказала, что попытка превысить всякими разными методиками SAINTs, наркотиками и т.д. генетические ограничения, убьёт систему, расшатав баланс.
Гены заранее задают плотность будущих синаптических полей, определяют скорость, с которой аксоны будут покрываться миелином, регулируют баланс между тормозными и возбуждающими нейронами. Именно они устанавливают порог возбуждения для целой сети, решают, какую роль эта сеть сыграет в общей архитектуре мозга и НАСКОЛЬКО ОНА КРИТИЧНА ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ ОРГАНИЗМА.
Отсюда и разница в судьбах: один ребёнок с врождённым музыкальным даром уже в шесть месяцев узнаёт мелодии и реагирует на них, а другой даже к десяти годам не сможет правильно интонировать. У первого слуховые сети обладают узкой пороговой чувствительностью — они словно настроены на тончайшие вибрации звука. У второго же даже самая идеальная среда, лучшие педагоги и богатая музыкальная атмосфера лишь немного расширят исходный диапазон, но не превратят его в Моцарта.
Такие различия проявляются не только в музыке. В зрительно-пространственной системе один ребёнок легко складывает кубики в сложные конструкции, а другой путается даже в простых формах.
В языковой сфере кто-то начинает говорить предложениями уже в два года, а кто-то долго остаётся на уровне отдельных слов.
В моторной системе один малыш танцует и ловко двигается, а другой долго учится координации.
В математической — одни дети играют с числами, как с игрушками, а другим они кажутся чужим языком.
В социальной — кто-то мгновенно считывает эмоции и намерения других, а кто-то остаётся в стороне.
И даже в исполнительной системе — способности к планированию, контролю и саморегуляции — различия столь же разительны.
И всё это — прямое следствие генетической настройки: КАЖДАЯ СЕТЬ МОЗГА ИМЕЕТ СВОЙ «ПОРОГ», СВОЮ СКОРОСТЬ РАЗВИТИЯ И СВОЮ СТЕПЕНЬ ОБЯЗАТЕЛЬНОСТИ ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ. Среда может помочь, но она лишь корректирует то, что уже заложено в генах.
Генетический диапазон — это не ярлык «талантливый» или «одарённый». Это сама архитектура возможностей: насколько широкое поле может охватить сеть, насколько качественно проложена её «проводка», с какой скоростью она обрабатывает сигналы и насколько легко автоматизирует операции.
Человек способен многое: укрепить сеть тренировками, ускорить её работу, улучшить связи между нейронами, натренировать сложные функции, а при слабости — построить обходные пути. Но есть границы, которые нельзя перескочить.
Слабая сеть не станет доминирующей, латеральная префронтальная кора не превратится в суперкомпьютер, если её врождённый диапазон низок. Архитектуру, которой нет, невозможно «вырастить».
Музыкальный слух или математическая интуиция могут развиваться, но только в пределах заданного коридора. Это не поражение, а биология: природа задаёт рамки, а человек работает внутри них.
Возьмём несколько узнаваемых иллюстраций.
МАТЕМАТИЧЕСКАЯ СЕТЬ. Два подростка решают задачу. Оба умны, оба стараются. Но один удерживает в голове несколько переменных, мгновенно видит закономерность и перестраивает стратегию. Другой цепляется за один шаг, не замечает, что условия изменились, и теряется при усложнении. Оба учатся, но первый имеет широкий генетический диапазон абстракции, а второй — узкий диапазон многомерных связей. Тренировки помогают, но не перепрыгивают через архитектурный потолок.
СОЦИАЛЬНО-ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ СЕТЬ (ОРБИТОФРОНТАЛЬНАЯ КОРА). Один человек чувствует людей почти мгновенно: улавливает интонацию, дистанцию, скрытые мотивы. Другой понимает социальные ситуации только после анализа, ошибок и времени. Оба могут стать социально грамотными, но глубинная «чуткость» — это врождённая настройка.
ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ФУНКЦИИ (ЛАТЕРАЛЬНАЯ ПРЕФРОНТАЛЬНАЯ КОРА). Одни подростки к шестнадцати годам планируют будущее, сами организуют учёбу, способны к долгой работе. Другие — нет, даже если стараются. У первых идёт быстрый рост синаптической плотности, у вторых — медленный, с низким максимумом. Можно улучшать, но нельзя выйти за пределы диапазона.
ЗРИТЕЛЬНО‑ПРОСТРАНСТВЕННАЯ СЕТЬ (ЗАТЫЛОЧНО‑ТЕМЕННЫЕ ОБЛАСТИ). Один ребёнок легко ориентируется в пространстве: складывает пазлы, строит сложные конструкции из кубиков, мгновенно понимает, как повернуть фигуру, чтобы она совпала. Другой — путается даже в простых задачах: долго ищет нужный кусочек, не видит, что деталь не подходит по форме. Оба могут тренироваться, но у первого диапазон зрительно‑ пространственных преобразований шире, а у второго — ограничен.
ЯЗЫКОВАЯ СЕТЬ (ЗОНА БРОКА И ВЕРНИКЕ). Один малыш в два года уже строит предложения, играет словами, придумывает рифмы. Другой в том же возрасте остаётся на уровне отдельных слов и долго учится соединять их в связную речь. Оба способны освоить язык, но скорость и глубина автоматизации различаются: у первого — высокая, у второго — низкая.
МОТОРНАЯ СЕТЬ (БАЗАЛЬНЫЕ ГАНГЛИИ И МОЗЖЕЧОК). Один ребёнок танцует, ловко двигается, быстро осваивает новые движения. Другой долго учится координации: спотыкается, теряет ритм, не может синхронизировать руки и ноги. Тренировки помогают обоим, но диапазон моторной пластичности у первого значительно шире.
МАТЕМАТИЧЕСКАЯ СЕТЬ (ЛОБНО‑ТЕМЕННЫЕ СВЯЗИ). Мы уже говорили о подростках, решающих задачу. Но добавим: один видит числа как живые объекты, играет с ними, легко переключается между арифметикой и алгеброй. Другой воспринимает числа как чужой язык, требует пошаговых инструкций и теряется при абстракции.
СОЦИАЛЬНО‑ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ СЕТЬ (ОРБИТОФРОНТАЛЬНАЯ КОРА). Один человек мгновенно считывает эмоции и намерения других, другой — понимает социальные ситуации только после анализа и ошибок. Чуткость — врождённая настройка.
СЕТЬ ПАМЯТИ (ГИППОКАМП). Один студент запоминает текст после одного прочтения, легко воспроизводит детали и даты. Другой должен многократно повторять, и всё равно забывает нюансы. У первого — широкий диапазон консолидации, у второго — узкий.
СЕНСОРНЫЕ СЕТИ (НАПРИМЕР, ЗРИТЕЛЬНАЯ КОРА). Один ребёнок различает оттенки и формы почти мгновенно, другой долго учится видеть разницу между похожими объектами. Это не вопрос старания, а ширина сенсорного диапазона.
ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ РЕГУЛЯЦИЯ (МИНДАЛИНА И МЕДИАЛЬНАЯ PFC). Один подросток быстро успокаивается после стресса, умеет переключаться. Другой долго «застревает» в эмоциях, не может выйти из состояния тревоги. Оба могут учиться стратегиям саморегуляции, но глубинная скорость восстановления задана генетически.
_____________________
Таким образом, в каждой системе — зрительной, языковой, моторной, математической, социальной, исполнительной, сенсорной, эмоциональной — мы видим один и тот же принцип: диапазон возможностей задан генами, а среда лишь раскрывает его внутри этих границ.
Ребёнок не «гениален» или «слаб» в целом, а представляет собой мозаику сетей с разным диапазоном. Где‑то природа дала широкий коридор возможностей, где‑то узкий. Среда и обучение могут раскрыть эти сети максимально, но не перепрыгнуть через архитектурные границы.
Такой взгляд снимает иллюзию «универсального таланта» и показывает реальность: каждый человек — это уникальный набор сильных и слабых диапазонов.
Поэтому, когда вы приглашаете педагога или психолога, который точно так же ограничен своими потолками, он оказывается не способен помочь какой-то группе, и может даже ухудшить ситуацию. Не надо падать в ноги и уговаривать какого-то светилу непременно помочь вам, если человек не берётся за решение вашей проблемы, то надо искать другого, а не бегать за этим. Нет и не будет никаких универсальных специалистов по всему с мега-мозгом.
___________________
Идём дальше. КАК СРЕДА “ВЫТЯГИВАЕТ” ИЛИ НЕ ВЫТЯГИВАЕТ НЕЙРОННЫЕ СЕТИ И почему одни люди дозревают к 25, другие — к 40, а третьи — никогда?
Среда — это не просто фон, а главный «тренер» нейронных сетей. Она решает, будут ли они вытянуты до верхней границы своего диапазона или так и останутся на минимуме.
Если ребёнок растёт в окружении, где постоянно предъявляются задачи — интеллектуальные, эмоциональные, социальные, — его мозг вынужден укреплять соответствующие сети. Он учится удерживать внимание, планировать, понимать других, искать решения. Сети растут, потому что они востребованы.
А если жизнь не требует сложных функций, мозг экономит энергию: сети остаются недоразвитыми, закостеневают, и человек реагирует на мир по‑подростковому даже в зрелом возрасте.
Это не вопрос «таланта», а вопрос нейронной экономики: мозг инвестирует только туда, где есть реальный спрос.
Таким образом, гены задают коридор возможностей, но именно структура задач, предъявленных жизнью, решает, будет ли человек интеллектуально глубоким и эмоционально зрелым или навсегда останется в подростковой модели реагирования.
Представим человека, выросшего в условиях, где за него всё решали, ПЛАНИРОВАТЬ НЕ ТРЕБОВАЛОСЬ, ответственность не давалась, жизненная траектория была простой — школа, работа, семья. Ошибок можно было избегать, сложных выборов не возникало. В такой жизни латеральная префронтальная кора не получает задач на долгую стратегию, не сталкивается с неопределённостью, не вынуждена строить многоходовые схемы. Итог: к тридцати годам — неплохая бытовая организованность, но отсутствие зрелой исполнительной сети. Это не лень и не черта характера, а прямое следствие отсутствия нагрузки.
Стресс тоже играет двойную роль. Он ускоряет развитие, если структурирован: ответственность, дедлайны, необходимость принимать решения. Тогда мозг усиливает ACC (переключение), укрепляет PFC (планирование), ускоряет рабочую память, улучшает когнитивный контроль. Это ситуация «стало тяжело — и вдруг выросли новые возможности». Но хаотичный стресс — травмы, непредсказуемость, депривация — замедляет рост: энергия уходит в эмоциональную регуляцию, а не в когнитивное развитие.
Человек дозревает там, где жизнь постоянно бросает вызовы. Сеть, которой он обязан пользоваться ежедневно, обязательно укрепится. Сеть, которой он не пользуется, постепенно усохнет. Так, DMN (сеть саморефлексии) развивается в среде, где человек анализирует свои эмоции, принимает решения, сталкивается с моральными конфликтами, ведёт дневники, переосмысляет ошибки. Но если всё внешнее окружение берёт на себя трактовку происходящего — родители, партнёр, руководитель — эта сеть не вырастает.
ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ СРЕДА — мощнейший стимул развития. Инженеры, учёные, юристы, врачи, предприниматели — это не просто профессии, а типы когнитивной нагрузки. Они требуют долгого удержания целей, многходовости, предъявляют высокую планировочную нагрузку, развивают рабочую память, укрепляют латеральную PFC, автоматически растят OFC (социальный анализ), выравнивают ACC (переключение). Профессиональный путь формирует взрослую архитектуру мозга независимо от возраста.
И наконец, ИЗБЫТОК КОМФОРТА ЗАМЕДЛЯЕТ ДОЗРЕВАНИЕ КОГНИТИВНЫХ СВЯЗЕЙ. Комфорт — это наркотик для мозга: нет рисков — не нужна OFC; нет выбора — не нужна многовариантная рабочая память; нет сложных задач — не нужна латеральная PFC; нет ответственности — ACC остаётся подростковой. В комфортной среде мозг оптимизируется для экономии, а не для развития.
Если б я не оказалась в США, при том, не стала бы БОМЖом практически сразу, то я повторила бы судьбу своих родителей, за которых всё решали их родители.
Те, кто сталкивается с ответственностью ещё в юности, вынужден принимать самостоятельные решения, осваивать сложные навыки, работать с большими объёмами информации и жить в условиях неопределённости. Их мозг получает постоянную нагрузку: сети планирования, контроля и саморефлексии растут быстрее, потому что они востребованы. К 25 годам такие люди уже обладают сильной префронтальной корой, устойчивой стратегией и развитой сетью DMN.
Те, кто долго живёт в режимах «готовых сценариев», избегает сложных задач и выбирает стабильность вместо развития, дозревают позже. Их сети получают нагрузку только тогда, когда жизнь резко меняется: например, человек работал в стабильной компании, а затем открыл своё дело. К 35 годам у него начинают активно развиваться планирование, аналитика и контроль импульсов — потому что теперь они нужны ежедневно.
Есть и те, кто так и не дозревает. Если человек всю жизнь перекладывает решения на других, избегает ответственности, живёт в предсказуемой среде без когнитивной нагрузки, не использует сети саморефлексии и подавляет стресс, его мозг не получает стимулов для роста. В 40–50 лет он остаётся в подростковой логике поведения: реагирует импульсивно, не строит долгих стратегий, не умеет справляться с неопределённостью.
Человек, всю жизнь проживший в простом линейном сценарии, к 40–50 остаётся в подростковой модели реагирования.
Таким образом, дозревание — это не вопрос возраста, а вопрос нагрузки. Сети растут там, где жизнь требует их работы, и остаются «подростковыми» там, где вызовов нет.

Ira Leon
12 тыс. — подписчики • 104 — подписки
Краткая информация
БИОГРАФИЯ
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.4...14914814&type=3

Read: Аbout_details

Профиль · Модель

Работает в Senior Advisor

Училась в Школа 132 Киев, Академика Глушкова, 28

Училась в Massachusetts Institute of Technology (MIT)

Училась в Columbia University

Училась в Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко

Живет в г. Нью-Йорк

Из г. Киев

На Facebook с: Ноябрь 2011 г.
Раздел "Актуальное"
Collection
Фото
События из жизни
Конфиденциальность · Условия использования · Реклама · Рекламные предпочтения · Файлы cookie ·
Публикации
Прикрепленная публикация
Другие публикации
Альбом "Как растёт мозг и как он умирает"
Ira Leon
добавила новое фото.
21 ноябрь
·
Часть 9. ПОЧЕМУ ОДНИ ЛЮДИ СОЗРЕВАЮТ ПОСЛЕ КРИЗИСА, А ДРУГИЕ ЛОМАЮТСЯ? Перейдём к части, которая вызывает больше всего дискуссий в профессиональной среде. Предупреждаю, что излагаю личное мнение и наверняка есть и будет много несогласных с ним. То, что я изложу, скорее схема общего порядка, помните об этом во время чтения. Измерить это на приборах невозможно. То есть вопрос о ГРАНИЦЕ ПЛАСТИЧНОСТИ И БИОЛОГИИ УСТОЙЧИВОСТИ (почему Баба Яга так против всех этих биохакингов)))).
Для простоты изложения в Фейсбуке, постулируется следующее: ПЛАСТИЧНОСТЬ МОЗГА НЕ БЕСКОНЕЧНА (надеюсь, некоторые, итак, понимают, откуда выводится утверждение) и таким образом, если у пластичности есть границы, то, когда кризис бьёт за пределами этих границ — сеть разрушается вместо того, чтобы расти.
В буквальном смысле всё зависит всего от нескольких параметров: генетики, уровня зрелости сетей на момент удара, наличия социальных опор, особенностей стресса и внутренней архитектуры.
Биология устойчивости начинается с архитектуры передней поясной коры — ACC. Это сердце устойчивости, ключевой узел, который удерживает человека в равновесии, когда мир становится непредсказуемым.
Именно ACC умеет гасить тревогу, удерживать внимание, компенсировать боль, регулировать эмоциональные конфликты, переключать между стратегиями и сохранять поведение в заданной структуре. Она работает как внутренний дирижёр, который не даёт системе распасться на хаотичные реакции.
Когда ACC сильная, человек способен выдерживать неопределённость, терпеть эмоциональную боль, менять стратегию и сохранять намерения даже в сложных обстоятельствах. Его устойчивость проявляется не как черта характера, а как работа сети, которая умеет держать баланс.
Но если ACC слабая, кризис становится парализующим: человек впадает в паническую ригидность или ступор, теряет способность действовать, застревает на страхе и не двигается вперёд. Это не вопрос морали и не вопрос силы воли — это вопрос нейроархитектуры.
КРИЗИС СТАНОВИТСЯ РАЗРУШИТЕЛЬНЫМ ТОГДА, КОГДА ЕГО СИЛА ПРЕВЫШАЕТ МОЩНОСТЬ СЕТИ РАБОЧЕЙ ПАМЯТИ.
Именно дорсолатеральная префронтальная кора — то место, где удерживаются планы, стратегии, структура событий и сам смысл происходящего. Она работает как внутренний «стол управления», где хаос превращается в последовательность шагов. Если рабочая память достаточно развита, пусть даже не идеально, человек способен удерживать логику кризиса, структурировать хаотичные обстоятельства, отделять эмоции от фактов, продумывать следующие шаги и не ломать себя. Такая сеть даёт ощущение опоры: мир может быть нестабильным, но внутри остаётся порядок.
Но если рабочая память слабая, кризис воспринимается как катастрофа. Возникает чувство, что «мир рушится», появляется полная дезориентация, теряется способность удерживать смысл, исчезает когнитивная опора. Тогда любое потрясение ощущается как конец мира, и человек словно «падает внутрь себя», не имея ресурса для выхода наружу.
Орбитофронтальная кора — это ключ к тому, выдержит ли человек социальный кризис. Именно она отвечает за предсказание последствий поведения других людей, за чтение их намерений, за понимание социальных сценариев и тонких эмоциональных нюансов.
Когда OFC развита достаточно, даже тяжёлый разрыв, токсичная работа или предательство превращаются в урок, становятся источником роста и ступенью к зрелости. Человек способен интегрировать опыт, увидеть закономерности и вынести из боли новые стратегии поведения.
Но если OFC слаба, ситуация складывается иначе: человек не понимает, что произошло, не может соединить эмоциональную информацию с фактами, не видит причинно‑следственных связей, застревает в боли и теряет способность к доверию.
Именно кризис в отношениях становится главным тестом для OFC — проверкой того, насколько сеть готова выдерживать социальные удары и превращать их в шаги к развитию.
Когда OFC развита достаточно, даже тяжёлый разрыв, токсичная работа или предательство превращаются в урок, становятся источником роста и ступенью к зрелости. Человек способен интегрировать опыт, увидеть закономерности и вынести из боли новые стратегии поведения.
Но если OFC слаба, ситуация складывается иначе: человек не понимает, что произошло, не может соединить эмоциональную информацию с фактами, не видит причинно‑следственных связей, застревает в боли и теряет способность к доверию.
Именно кризис в отношениях становится главным тестом для OFC — проверкой того, насколько сеть готова выдерживать социальные удары и превращать их в шаги к развитию.
DMN — это сеть смыслов, саморефлексии и идентичности. Она играет решающую роль в том, как человек переживает кризис. Когда DMN достаточно развита, когда у человека уже есть опыт рефлексии и внутренний наблюдатель — то самое «я, которое наблюдает», кризис становится точкой роста. Он вызывает глубокую перестройку, запускает поиск смысла и может привести к смене жизненной траектории. В таких случаях кризис не разрушает, а трансформирует.
Но если DMN слабая или незрелая — что часто бывает до 25–27 лет — ситуация складывается иначе. Человек не может осмыслить происходящее, его идентичность ломается, возникает ощущение «рассыпания» Я, а мышление становится фрагментированным. В этом состоянии кризис не ведёт к развитию, а разрушает внутреннюю структуру.
Пластичность DMN работает только при наличии опоры — хотя бы минимальной. Это может быть поддерживающая среда, опыт самонаблюдения или внешние практики, которые помогают удерживать целостность. Без такой опоры сеть не способна переработать кризис и превратить его в ресурс.
Миндалина — это узел эмоциональной силы и уязвимости. Она первой реагирует на угрозу, боль или социальный удар, и именно от её работы зависит, превратится ли кризис в разрушение или в мобилизацию.
Когда миндалина сбалансирована и связана с префронтальной корой, человек способен быстро распознавать опасность, но при этом не тонет в страхе. Она помогает мобилизовать энергию, включить защитные реакции и удержать эмоциональный импульс в границах. Тогда кризис становится испытанием, которое можно выдержать: эмоции сильны, но они не захватывают всё поле сознания.
Если же миндалина гиперактивна или плохо интегрирована, кризис превращается в лавину. Человек застревает в тревоге, реагирует импульсивно, теряет способность к рациональному контролю. Любая угроза ощущается как абсолютная катастрофа, а эмоциональная боль становится непреодолимой. В таких случаях миндалина не поддерживает устойчивость, а разрушает её.
Именно поэтому эмоциональные кризисы — утрата, предательство, социальное давление — становятся главным тестом для миндалины. Они показывают, насколько эта сеть умеет работать в связке с PFC и ACC, превращая эмоцию в ресурс, а не в ловушку.
Гиппокамп — это память и контекст, без которых кризис невозможно пережить целостно. Он хранит не только факты, но и связи между событиями, помогает видеть прошлое как основу для настоящего и будущего.
Когда гиппокамп работает полноценно, человек способен опираться на опыт: он вспоминает, что уже проходил трудные ситуации, видит закономерности, сопоставляет контексты. Тогда кризис становится не абсолютной новизной, а продолжением истории, которую можно осмыслить и встроить в свою жизнь. Память даёт чувство непрерывности, а контекст — возможность удержать смысл.
Если же гиппокамп ослаблен или перегружен стрессом, картина рушится. Человек теряет связность событий, не может удерживать последовательность, забывает уроки прошлого. Кризис ощущается как хаотичный поток без начала и конца, где невозможно найти опору. В таких случаях память не поддерживает устойчивость, а наоборот усиливает дезориентацию.
Именно поэтому ГИППОКАМП — ОДИН ИЗ ГЛАВНЫХ ФИЛЬТРОВ КРИЗИСА: ОН РЕШАЕТ, СТАНЕТ ЛИ ПОТРЯСЕНИЕ ЧАСТЬЮ ЛИЧНОЙ ИСТОРИИ ИЛИ ПРЕВРАТИТСЯ В РАЗРЫВ, ЛИШЁННЫЙ СМЫСЛА.
Инсула — это сеть телесной осознанности, которая связывает эмоции с ощущениями тела. Она играет ключевую роль в том, как человек переживает боль, стресс и кризис. Когда инсулы развиты и интегрированы, человек способен чувствовать сигналы своего тела и использовать их как ресурс. Он замечает, что дыхание ускорилось, что сердце бьётся сильнее, что мышцы напряжены — и умеет регулировать эти состояния. Тогда кризис становится не только эмоциональным, но и телесным опытом, который можно осознанно прожить и переработать.
Если же инсулы слабые или перегружены, связь между телом и сознанием нарушается. Человек либо не чувствует сигналов тела, либо тонет в них без возможности регулировать. Боль становится абсолютной, тревога превращается в физический паралич, а стресс ощущается как непреодолимый поток. В таких случаях кризис разрушает телесную опору, и устойчивость падает.
Инсула — это мост между эмоцией и телом. Она решает, будет ли человек использовать телесные сигналы для восстановления или наоборот — застрянет в боли и утрате контроля.
*******
Как бы, подведём общие итоги вкратце:
ACC — передняя поясная кора — удерживает внимание и гасит тревогу, переключает стратегии и не даёт поведению распасться. Но она не может работать в одиночку: ей нужна поддержка рабочей памяти (PFC), которая удерживает планы и смысл происходящего. ACC — это ГЛАВНЫЙ УЗЕЛ В РАСПОЗНАВАНИИ КОНФЛИКТА: МЕЖДУ ЭМОЦИЕЙ И ЗАДАЧЕЙ, МЕЖДУ ЖЕЛАНИЕМ И НЕОБХОДИМОСТЬЮ. ИМЕННО ОНА ОПРЕДЕЛЯЕТ, БУДЕТ ЛИ ЧЕЛОВЕК ДЕЙСТВОВАТЬ, НЕСМОТРЯ НА ВНУТРЕННЕЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ.
OFC добавляет социальное измерение: она читает намерения других людей, предсказывает последствия и помогает интегрировать эмоциональные нюансы. Без неё устойчивость остаётся «внутренней», но не социальной. OFC — ЕДИНСТВЕННАЯ ЗОНА МОЗГА, СПОСОБНАЯ ОДНОВРЕМЕННО УЧИТЫВАТЬ И БУДУЩЕЕ, И ЭМОЦИЮ ДРУГОГО ЧЕЛОВЕКА, ЧТО ДЕЛАЕТ ЕЁ ЯДРОМ СОЦИАЛЬНОГО ПРЕДСКАЗАНИЯ.
DMN даёт человеку идентичность и способность к саморефлексии. Она превращает кризис в поиск смысла и перестройку, а не в разрушение. Но DMN уязвима без опоры памяти и контекста. DMN — ЭТО МЕСТО, ГДЕ СОБЫТИЯ СТАНОВЯТСЯ СМЫСЛОМ, А ОПЫТ — ЧАСТЬЮ ЛИЧНОСТИ.
Здесь вступает гиппокамп: он связывает события, удерживает последовательность и превращает хаос в историю. Благодаря ему кризис становится частью личной биографии, а не бессмысленным разрывом. ГИППОКАМП НЕ ТОЛЬКО СВЯЗЫВАЕТ СОБЫТИЯ, НО И ОПРЕДЕЛЯЕТ «НАСКОЛЬКО ОПАСЕН» НОВЫЙ ОПЫТ, СРАВНИВАЯ ЕГО С ПРОШЛЫМ.
Миндалина управляет эмоциональной силой: она может мобилизовать энергию или, наоборот, утопить человека в тревоге. Её баланс зависит от связей с PFC и ACC — только тогда эмоция превращается в ресурс. МИНДАЛИНА НЕ ПРОСТО “ДАЁТ ЭМОЦИЮ”, ОНА УСТАНАВЛИВАЕТ ЕЁ ПРИОРИТЕТ: НАСКОЛЬКО СОБЫТИЕ ВАЖНО ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ.
Инсула соединяет всё это с телом: она делает эмоции ощутимыми, даёт возможность регулировать дыхание, напряжение, сердцебиение. Без инсулы устойчивость остаётся абстрактной, а с ней — становится телесной и реальной. ИНСУЛА ОТВЕЧАЕТ ЗА ЧУВСТВО «Я-ЕСТЬ-В-ТЕЛЕ». ЕСЛИ ОНА ОТКЛЮЧАЕТСЯ — ЧЕЛОВЕК ТЕРЯЕТ СВЯЗЬ С РЕАЛЬНОСТЬЮ, ДАЖЕ ЕСЛИ КОГНИТИВНЫЕ СЕТИ АКТИВНЫ. Это объясняет почему «ТЕЛО = ФУНДАМЕНТ УСТОЙЧИВОСТИ».
Вместе эти сети образуют архитектуру устойчивости. ACC удерживает структуру, PFC даёт планы, OFC — социальный анализ, DMN — смысл, гиппокамп — контекст, миндалина — эмоциональную энергию, а инсула — телесную опору. Если хотя бы одна сеть выпадает, устойчивость становится хрупкой. Но когда они работают в связке, человек способен выдерживать кризисы, превращая их в ступени роста.
УСТОЙЧИВОСТЬ — ЭТО НЕ РАБОТА ОДНОЙ СЕТИ, А ЦЕЛАЯ АРХИТЕКТУРА, ГДЕ КАЖДЫЙ УЗЕЛ МОЗГА ПОДДЕРЖИВАЕТ ДРУГИЕ. Поэтому, вот только троньте одно чрезмерным стимулом… и вы рассыпитесь. («Если хотя бы одна сеть выпадает, устойчивость становится хрупкой. Pessoa, 2013–2022»)
__________________________
Генетические факторы определяют пределы роста: НЕ КАЖДАЯ СЕТЬ СПОСОБНА «ПОДНЯТЬСЯ» ДО НУЖНОГО УРОВНЯ. Да, пластичность мозга огромна, но она не бесконечна — у каждой системы ЕСТЬ СВОЙ ПОТОЛОК.
Гены задают, насколько мощной может быть ACC и как далеко она способна удерживать устойчивость; какой максимальный объём рабочей памяти доступен для планов и стратегий; насколько развитым может быть OFC в чтении социальных сценариев; какую глубину саморефлексии способна достичь DMN.
Кризис может стать толчком, вытянув сеть до верхнего края её диапазона. Но он может и потребовать от неё того, чего она не способна дать ни при каких условиях. Если диапазон узкий — кризис ломает. Если широкий — кризис становится созидающим, превращая потрясение в рост.
ЭТО ЖЕСТКО, НО НАУЧНО КОРРЕКТНО.
Примеры (абстрактные, но легко узнаваемые) показывают, как кризис может стать либо точкой роста, либо точкой разрушения.
Пример 1. Человек «вырос» после кризиса. До кризиса он был импульсивным, опирался на других, жил по инерции. Но потрясение заставило его думать самостоятельно, планировать, удерживать эмоции и делать собственные выборы. В этот момент ACC и PFC получили нагрузку и вытянулись: возник скачок развития, переход к зрелой архитектуре.
Пример 2. Человек «сломался». Изначально он был ригидным, с низкой рабочей памятью, без опыта рефлексии, зависимым от внешних структур. Кризис разрушил старую модель, но новая сеть так и не смогла построиться. В результате — потеря устойчивости, ощущение «конца мира» и невозможность восстановить когнитивную опору.
Пример 3. Человек «исчез» и стал другим. Здесь кризис не просто разрушил старую идентичность, а перестроил DMN. Возник новый смысл, новая идентичность, новая личность. Это не метафора, а реальная перестройка сети саморефлексии, которая изменила архитектуру «Я».
Пример 4. Человек «переродился через тело». Инсула и миндалина сыграли ключевую роль: кризис был прожит через телесные ощущения — дыхание, боль, напряжение. Человек научился регулировать тело, и это стало точкой входа в эмоциональную устойчивость. В результате телесная опора дала возможность перестроить когнитивные сети.
Пример 5. Человек «нашёл опору в памяти». Гиппокамп сохранил связность событий: кризис встроился в личную историю, а не разрушил её. Благодаря этому человек смог удержать смысл, увидеть закономерности и превратить потрясение в часть биографии.
Таким образом, кризис — это проверка диапазона и связности сетей. Он может вытянуть ACC и PFC, сломать слабую архитектуру, перестроить DMN, мобилизовать тело через инсулы или дать опору через гиппокамп. Всё зависит от того, какие сети готовы к нагрузке и насколько широк их генетический коридор.
*******
Ну, вот теперь спрошу вас, скажем, вы кризис-менеджер, как вы считаете, что надо укреплять, то что сильное, или то, что может развалиться как раз потому, что это не тренировано и не развито? Кризис в море вас ждёт потому, что вы умете плавать или потому что не умеете? Вопрос не настолько однозначный, но поскольку мы рисуем схему. Пойдём сначала по пути усиления слабого и перейдём к практическим примерам, где можно реально тренировать сети и заранее понимать, в каких кризисах они могут «провалиться».
(Для научной корректности надо сформулировать точно, что НЕЛЬЗЯ ТРЕНИРОВАТЬ СЕТЬ НАПРЯМУЮ. МОЖНО ТРЕНИРОВАТЬ ФУНКЦИЮ, НА КОТОРОЙ СЕТЬ СПЕЦИАЛИЗИРУЕТСЯ. (Иногда из-за идиотских комментариев, приходится прописывать очевидное, а то кто-нибудь использует чат бот для проверки и напишет мне как я ошибаюсь, а то и вообще не знаю, о чём говорю))))
Если эти задачи в жизни почти не встречаются, сеть остаётся слабой — и именно там кризис может ударить.
ACC (устойчивость, переключение): кризис наступает, когда нужно быстро менять стратегию или выдерживать неопределённость. Если человек никогда не сталкивался с непредсказуемыми ситуациями, ACC может «сломаться». ACC надо тренировать на практики переключения — задачи с неожиданными условиями, игры на адаптацию, работа в неопределённости. Делать задачи с неожиданными условиями (например, игры с изменяющимися правилами). Практиковать «смену стратегии» — намеренно искать несколько способов решения одной задачи. Осознанно выдерживать неопределённость: оставлять часть дня без планов и учиться адаптироваться.
Рабочая память (PFC): кризис проявляется при перегрузке информацией. Если человек не тренировал удержание планов и структур, любая сложная ситуация вызывает дезориентацию. Что можно тренировать- удержание нескольких планов одновременно, тренировки с многозадачностью, шахматы, проектное планирование. Вести параллельно несколько небольших проектов и удерживать их в голове. Играть в шахматы или стратегические игры, где нужно просчитывать ходы.Тренировать «многозадачность» в безопасной форме: готовить еду и одновременно держать в уме список дел.
OFC (социальные сценарии): кризис наступает в отношениях — разрыв, предательство, токсичная среда. Если сеть не тренирована, человек не видит причинно‑следственных связей и застревает в боли. Что можно тренировать? OFC: социальные симуляции — переговоры, командные игры, анализ чужих намерений. Анализировать чужие намерения: после разговора записывать, что человек хотел сказать и как. Участвовать в командных играх или переговорах, где нужно учитывать интересы других. Читать художественные тексты и пытаться предсказать поведение персонажей.
DMN (саморефлексия): кризис возникает при потере смысла — увольнение, эмиграция, утрата. Если нет привычки к самонаблюдению, идентичность рассыпается. Что можно тренировать? DMN: ведение дневников, рефлексия, обсуждение моральных дилемм. Разбирать моральные дилеммы: «что бы я сделал на месте героя». Практиковать внутреннего наблюдателя: описывать свои действия как будто со стороны.
Гиппокамп (память и контекст): кризис проявляется как «хаос без истории». Если память не тренирована, человек не может встроить событие в биографию. Что можно тренировать? Например, работа с биографией — хронология событий, связывание прошлого с настоящим. Составлять хронологию событий своей жизни, связывать прошлое с настоящим. Делать «биографические карты» — отмечать, какие кризисы уже были и чему они научили. Учиться видеть закономерности: сопоставлять разные периоды и находить повторяющиеся паттерны.
Миндалина (эмоции): кризис наступает при сильных ударах — страх, утрата, давление. Если нет навыка регулировать эмоции, они захватывают всё поле сознания. Что тренировать? Тренировки эмоциональной регуляции — дыхание, экспозиция к стрессу, спорт. Практиковать дыхательные техники при стрессе. Делать лёгкие стресс‑тренировки: публичное выступление, спорт, задачи с дедлайном. Учиться выдерживать эмоцию без действия — просто наблюдать за ней.
Инсула (телесная осознанность): кризис проявляется как телесный паралич или паника. Если нет навыка чувствовать и регулировать тело, стресс становится неуправляемым.
Тренировать надо через телесные практики — йога, дыхательные упражнения, осознанное движение. Йога или осознанное движение: отслеживать ощущения в теле.
Практики дыхания: замечать, как меняется состояние при разных ритмах.Телесные сканирования — проходить вниманием по телу и фиксировать напряжение.
******
Таким образом, заранее «потренировать» кризис можно через симуляции: создавать небольшие стрессовые ситуации в безопасной среде, чтобы сети учились работать до того, как придёт настоящий удар.
Вы помните мой вопрос вам (Домашнее задание)))) Что эффективнее- тренировать слабое или усиливать сильное, и возможен ли вообще стратегический выбор между этими двумя путями?
Пишите комментарии, не волнуйтесь, нет одного ответа, вы не рискуете дать неправильный. Вам самим будет интересно, какую стратегию вы предпочитаете, а потом мы разберём сильные и слабые стороны этих методов.

В комментариях было высказано предположение, что первобытные люди вообще не доживали до 30 и значит, у них не успевали развиться те сети, которые дозревают к 30 или и того позже. И на первый взгляд, логика есть, и она сразу ставит вопрос, а как же пошло развитие человечества в когнитивном и интеллектуальном плане, если все предки, грубо говоря, передохли и не успевали закрепить генетические преимущества.
Конечно, не читая антропологов и биологов, такая мысль может прийти в голову даже и в таком развороте, что дескать, поздние сети мозга (латеральная PFC, ACC, DMN и др.) не имели смысла для эволюции. Но в палеоантропологии есть ключевое уточнение, что несмотря на гигантскую смертность при рождении и в первые годы жизни, смертность от инфекций и травм, 30 лет это -Медианная продолжительность жизни, а не общая, в реальности люди доживали до 60-70 лет, просто их процент был крайне мал.
То-то и оно, что среда обитания была крайне нагрузочна по когнитивному профилю, это были условия постоянного кризиса, которые с каждым следующим поколением, ускоряли необходимость того, что мы сегодня называем стратегическое планирование, социальное прогнозирование, долгосрочный горизонт, сложные решения, коммуникация внутри племени, управление риском.
Консенсусный и ключевой вывод антропологов и нейробиологов: четвертичная эволюция мозга человека была не «ради комфорта», а «ради сложности». И заключение вот какое: Современные дети с комфортом — это эволюционно странная ситуация. Мозг развивается не тогда, когда ему легко — а тогда, когда иначе нельзя.
И дальше начинается ещё более интересный биологический вопрос, если мозг формировался ради сложности, почему же он так легко теряет сети в условиях простоты? Ответ начинается… не в подростковом возрасте, а в колыбели.
Эволюция обеспечивает мозг максимальным набором возможностей, так как невозможно предсказать условия среды. Дальнейшее развитие определяется опытом: сохраняются только те связи, которые востребованы, остальные постепенно элиминируются.
Сети, которые не получают нагрузки теряют синапсы, теряют дендриты, теряют проводимость, теряют объём, теряют даже региональную толщину коры. Это уже подтверждено нейровизуализацией.
Какие ранние сети “умирают”, если их не нагружать?
Сенсорно-моторные пути. В первую очередь страдают сети, которые отвечают за координацию движения, точность жестов, зрительно-двигательное согласование, тактильную обратную связь. Если ребёнок мало двигается, мало ползает, мало исследует предметы руками — эти сети не развиваются до зрелой формы.
Это видно по МРТ:
• меньше дендритных ветвлений
• хуже внутренняя миелинизация
• слабее проводимость
Как это выглядит? Ребёнок, который мало ползает, позже начинает ходить и делает это менее уверенно: шаги неровные, часто падает, плохо удерживает равновесие. Если ребёнок редко манипулирует мелкими предметами (кубики, пуговицы, ложка), движения пальцев остаются грубыми. В дальнейшем это отражается на письме — почерк формируется медленно и с лишними усилиями. При недостатке игр, где нужно следить глазами и действовать руками (например, ловить мяч), ребёнку сложнее точно направлять руку к цели. Это видно в школе: трудности с рисованием, геометрическими построениями, даже с простым вырезанием ножницами. Если ребёнок мало трогает разные поверхности и формы, у него хуже развивается способность «чувствовать» предмет руками. В быту это проявляется как неуверенное застёгивание одежды, трудности с определением предмета на ощупь.
Помните я в прошлой публикации рассказывала, что не могла попасть по мячу в 11 лет, все ухохатывались, но потом стало не смешно. Я не могла даже начать что-то вырезать ножницами по контуру, совершенно не могла ничего вылепить их пластилина, не могла ни чертить, ни рисовать. Вы даже не представляете сколько лет ушло на попытки научиться что-то из этого делать на приемлемом уровне.
И дальше снова про меня. ЗРИТЕЛЬНО-ПРОСТРАНСТВЕННЫЕ СЕТИ (ТЕМЕННО-ЗАТЫЛОЧНЫЕ). Если ребёнок не рассматривает предметы, не следит взглядом, не исследует формы, не манипулирует блоками/кубиками, то V2–V5 + теменная кора не сплетаются в полноценную пространственную сеть.
Отсюда последствия: плохая ориентация в пространстве, трудности с письмом, слабая геометрия, трудности в рисовании и копировании. И это может закрепиться навсегда. У меня именно так и произошло. Я потратила десятилетия, чтоб как-то частично вернуть то, что буквально отключилось в младенчестве.
АУДИО‑ФОНОЛОГИЧЕСКИЕ СЕТИ. Если ребёнок в первые 2–3 года жизни мало слышит живую человеческую речь (а не телевизионный шум), у него постепенно редуцируются фонологические карты — труднее различать звуки родного языка, ритмическая чувствительность — хуже воспринимаются паузы и интонация, частотная дискриминация — слабее различение близких по звучанию фонем, слуховые кортикальные поля — меньшее вовлечение зон, отвечающих за обработку речи.
Практические последствия таковы, что языковое развитие идёт беднее: ребёнок дольше остаётся на стадии простых слов. Словарный запас формируется медленнее, труднее запоминаются новые слова. Навыки чтения появляются позже, так как фонологическая база недостаточно устойчива. Освоение грамматики даётся труднее: предложения короче, структура упрощена.
Примеры из практики: Ребёнок может путать похожие звуки («б» и «п», «д» и «т»), что отражается в речи и письме. Сложнее уловить ритм стихотворения или песенки — ребёнок сбивается, не чувствует пауз. При чтении вслух часто пропускает или заменяет буквы, потому что не различает их на слух. В разговоре использует простые конструкции («мама идти», «я кушать»), избегая сложных грамматических форм.
ПРИМИТИВНЫЕ ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ СЕТИ. Если ребёнок в раннем возрасте лишён физического контакта, телесного тепла, эмоциональной обратной связи, то страдают ключевые структуры базальные эмоциональные цепи, островковая кора, правополушарные аффективные сети.
Нейробиологические последствия таковы, что формируется менее устойчивая регуляция эмоций, снижается способность к интеграции телесных и эмоциональных сигналов, нарушается баланс между возбуждением и торможением в аффективных системах.
Практические примеры - ребёнок труднее успокаивается после стресса; плач затягивается, требуется внешнее вмешательство. Повышенная тревожность настороженность даже в безопасных ситуациях, трудности с адаптацией к новому. Эмоциональная лабильность- быстрые переходы от радости к слезам, нестабильное настроение. В дальнейшем, сложности с саморегуляцией: труднее контролировать импульсы, выдерживать фрустрацию, строить устойчивые социальные связи.
ВИЗУАЛЬНОЕ РАСПОЗНАВАНИЕ ЛИЦ СЕТЬ FFA (FUSIFORM FACE AREA) — ключевая система, отвечающая за распознавание лиц. Если ребёнок в первые годы жизни редко видит живые лица или почти не взаимодействует с ними, возможны серьёзные последствия ФОРМИРОВАНИЕ FFA МОЖЕТ НЕ ПРОИЗОЙТИ, нейронные карты лиц остаются недоразвитыми, позже ПРАКТИЧЕСКИ НЕВОЗМОЖНО «ДОСТРОИТЬ» ЭТУ СЕТЬ ЗАНОВО.
Практические проявления -ребёнок хуже различает лица знакомых людей, труднее запоминает выражения и эмоции, возникают сложности с социальным взаимодействием — от чтения мимики до понимания невербальных сигналов.
Я даже добавлю сюда реальные данные исследований. известно из исследований о том, что уже в первые месяцы жизни у младенцев фиксируются селективные реакции коры на лица — в том числе в области FFA и соседних зонах. При нормальном развитии младенцы различают лица, реагируют на инверсию (перевёрнутые лица воспринимаются хуже) и демонстрируют «эффект своей расы» — то есть лучше распознают лица, которые чаще видят.
Примеры проявлений дефицита: Ребёнок не узнаёт знакомых людей по лицу, ориентируется только на голос или одежду. Сложности с интерпретацией мимики: трудно отличить улыбку от нейтрального выражения. В школе — проблемы с социальными играми, где важно быстро распознавать партнёров. В зрелом возрасте — риск развития просопагнозии (лицевой слепоты), когда лица остаются «неузнаваемыми» даже при сохранном зрении.
То есть, ключевой вывод из исследований: Мозг младенца не развивается по заранее заданной «инструкции». Его архитектура формируется в зависимости от необходимости и опыта. Если определённая сеть не востребована, она не сохраняется. ЭТО НЕ ОБРАЗНОЕ ВЫРАЖЕНИЕ, А РЕАЛЬНЫЙ БИОЛОГИЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС: синапсы подвергаются редукции, аксоны исчезают, снижается проводимость, кора в соответствующей области становится тоньше. Так работает механизм EXPERIENCE‑DEPENDENT PRUNING — «опыт‑зависимой обрезки» нейронных связей.
Но успокою вас тем, что в основном, можно со всем этим поработать даже в зрелом возрасте и улучшить работу этих сетей, через развитие других… фактически, научить чесать левой рукой правое ухо. Поэтому лучше всё делать во время, то есть, в первые 2 года от рождения.
**************
Какие сети ИСЧЕЗАЮТ УЖЕ В ШКОЛЬНОМ ВОЗРАСТЕ, если ими не пользоваться? Здесь происходит самая большая трагедия, которую родители почти не видят. И она — тихая, мягкая, незаметная, но — необратимая в ряде случаев.
ВТОРИЧНЫЙ ОТСЕВ (6–12 ЛЕТ)
В этот возрастной период мозг вступает во вторую волну pruning — «опыт‑зависимой обрезки» нейронных связей. Она полностью определяется средой, используемые сети укрепляются, неиспользуемые — ослабевают или исчезают.
Теперь речь идёт не о базовых сенсомоторных системах, а о когнитивных сетях.
Например, сеть чтения (VWFA, Visual Word Form Area). Парадокс: VWFA не задана генетически. Она формируется только под воздействием опыта «глаз - звук -смысл». Условия её формирования - регулярное чтение, достаточный объём практики, активное сопоставление письменного и устного языка.
Если ребёнок мало читает, читает медленно или предпочитает слушать вместо чтения, VWFA развивается медленнее, хуже и в меньшем объёме; укрепление этой сети требует десятков часов практики каждую неделю.
Последствия пропуска - сеть не исчезает полностью, но остаётся функционально слабой навсегда, что отражается на скорости чтения, понимании текста и освоении письменной речи. Это к моей любимой теме о том, что происходит с молодыми поколениями мобильного телефона и как они не в состоянии понять смысл написанного текста, особенно если он длинный и сложный.
СЕТЬ ПИСЬМА. Её формирование опирается на несколько ключевых компонентов: моторная кора кисти, теменные зоны, отвечающие за пространственную ориентацию, зрительный контроль, рабочая память.
ЕСЛИ РЕБЁНОК МИНУЕТ ЭТАП ПИСЬМА ОТ РУКИ И СРАЗУ ПЕРЕХОДИТ К КЛАВИАТУРЕ, РАЗВИТИЕ ЭТОЙ СЕТИ ИДЁТ НЕПОЛНОЦЕННО.
Последствия? Моторные программы для письма остаются слабо закреплёнными, зрительно‑моторная координация не достигает зрелой формы, почерк формируется неустойчивым и трудночитаемым.
Это явление часто описывают как «блестящий интеллект при плохом почерке». Но причина не в характере ребёнка, а в архитектуре мозга: сеть письма не получила достаточной тренировки.
********
СЕТЬ ЧИСЛОВОЙ РАБОТЫ. Эта когнитивная сеть включает зоны теменной коры, префронтальные области и связи с рабочей памятью. Она отвечает за счёт в уме, операции сложения и вычитания, решение арифметических задач. Если ребёнок избегает регулярной практики — мало считает, не решает задачи, не тренирует устный счёт, — развитие сети идёт медленнее, слабее, фрагментарно.
Критический возрастной порог -12 лет сеть числовой работы значительно труднее укрепить, потому что, нейронные связи уже прошли фазу pruning, пластичность снижается, формирование новых устойчивых паттернов требует гораздо больше усилий и времени.
МУЗЫКАЛЬНО‑РИТМИЧЕСКАЯ СЕТЬ.Эта сеть формируется в раннем возрасте при регулярной тренировке ритма, такта и воспроизведения мелодий. Если ребёнок не получает такого опыта, то сеть развивается слабее, её активность постепенно редуцируется, функциональные связи остаются ограниченными.
Неожиданный эффект! Музыкально‑ритмическая сеть влияет не только на восприятие музыки, ОНА ТЕСНО СВЯЗАНА С ЯЗЫКОВОЙ СИСТЕМОЙ — ритм и интонация речи опираются на те же механизмы, её зрелость поддерживает концентрацию внимания и способность удерживать рабочую память.
Практические проявления: дети с дефицитом музыкально‑ритмического опыта хуже воспринимают интонацию и паузы в речи, труднее осваивают чтение стихов и иностранные языки, где ритм и акцент критичны, ДЕМОНСТРИРУЮТ БОЛЕЕ НИЗКУЮ УСТОЙЧИВОСТЬ ВНИМАНИЯ ПРИ ВЫПОЛНЕНИИ ДЛИТЕЛЬНЫХ ЗАДАЧ.
СОЦИАЛЬНО‑ЭМПАТИЧЕСКАЯ СЕТЬ. Если ребёнок в раннем возрасте получает мало живого общения, мало совместной игры и ограниченные контакты вне семьи, страдает развитие височно‑теменного узла (TPJ). Эта область мозга отвечает за эмпатию, понимание намерений других людей, социальную интуицию, моральные оценки.
Ключевой момент!!! TPJ НЕ ФОРМИРУЕТСЯ АВТОМАТИЧЕСКИ. ЕГО ЗРЕЛОСТЬ ЗАВИСИТ ОТ ОПЫТА — ОТ КОЛИЧЕСТВА И КАЧЕСТВА СОЦИАЛЬНЫХ ВЗАИМОДЕЙСТВИЙ. Практические последствия дефицита - трудности в распознавании эмоций и намерений собеседника, слабая способность к сопереживанию, ограниченная социальная интуиция (сложнее «читать» ситуацию), менее устойчивые моральные ориентиры.
ЗАЧЕМ ОТДАВАТЬ ДЕТЕЙ В ЯСЛИ, САДИК И ШКОЛУ? Речь не о «социальной норме», а о нейробиологии развития. Среда с высокой плотностью живых взаимодействий, разнообразных задач и регулярной практики запускает формирование конкретных когнитивных и социально-эмоциональных сетей. Если опыта мало — сети остаются слабыми или подвергаются отсеву.
Ранние годы и диапазон 6–12 лет — фазы интенсивной перестройки, когда опыт буквально переписывает архитектуру мозга.
Что дают ясли, садик, школа? Живая речь ежедневно: формирование фонологических карт, ритмической чувствительности, частотной дискриминации. Много говорящих людей: разные темпы, интонации и словари ускоряют языковую зрелость. Лица и мимика: устойчивое развитие FFA и навыков распознавания эмоций. Совместная игра: тренировка TPJ (эмпатия, намерения, социальная интуиция, моральные оценки). Движение, манипуляции, тактильный опыт: координация, точность, зрительно‑двигательное согласование, тактильная обратная связь. Чтение — VWFA: требует десятков часов регулярной практики «глаз - звук - смысл». Письмо рукой: моторная кора кисти, теменная ориентация, зрительный контроль, рабочая память — формируются только при письме, не при наборе и т.д. и т.п.
ПОЧЕМУ ДОМАШНЯЯ СРЕДА ОБЫЧНО ПРОИГРЫВАЕТ ПО ПЛОТНОСТИ ОПЫТА? Меньше вариативности: один-два голоса, повторяющиеся лица, ограниченный ритм задач. Нерегулярная практика: эпизодические занятия без дозировки «часами в неделю». Низкая социальная сложность: меньше конфликтов/переговоров, ролей и правил — слабее тренировка саморегуляции и моральных оценок. Технологические замены: аудио вместо чтения, клавиатура вместо письма рукой, ТВ вместо живой речи — сети получают «облегчённые» входы и недоразвиваются.
Организованные детские среды создают регулярную, многоканальную тренировку именно тех сетей, которые в критические периоды либо укрепляются, либо исчезают. Ясли, садик и школа — это не «социальная услуга», а механизм дозирования опыта, без которого мозг теряет архитектурные возможности, которые потом почти невозможно восстановить.
*******
Эту часть прямо выделю, она ОЧЕНЬ важная для понимания. DMN — в раннем виде Default Mode Network (DMN) начинает формироваться примерно с 4 лет. В школьном возрасте её развитие может идти по разным траекториям:
А) расширяться,
Б) сжиматься,
В) оставаться бедной.
Ключевой фактор — наличие опыта воображение, свободная игра, внутренний диалог, рассказы и истории. Если этих практик мало, DMN остаётся поверхностной и не достигает зрелой организации.
Итоговая логика - в школьном возрасте мозг делает выбор:
• какие сети станут сильными и устойчивыми на всю жизнь,
• а какие исчезнут, как древняя дорога, заросшая травой.
*******
В12–18 лет мозг понимает, что старой конфигурации сетей не хватит для взрослой жизни. И запускает вторую фазу — не созидания, а разрушения слабого. Это самый масштабный ремонт мозга после периода младенчества. И именно поэтому ПОДРОСТКОВЫЙ ВОЗРАСТ ОЩУЩАЕТСЯ КАК ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ. Почему именно в этот период? Потому что именно сейчас начинает взрываться гормональная архитектура, формируется половая зрелость, растёт метаболический расход, увеличивается социальная сложность.
В подростковом мозге начинается масштабная перестройка, сравнимая с капитальным ремонтом. Сначала идёт массовый pruning: миллиарды синапсов, построенные в детстве, но больше не нужные, буквально отсекаются. Это не метафора — слабые связи исчезают, чтобы освободить место для новых конфигураций.
Параллельно оставшиеся сети начинают работать быстрее. Передняя кора активно миелинизируется, проводимость усиливается, но только там, где цепи используются постоянно. Мозг делает ставку на востребованное, а всё лишнее теряет поддержку.
Меняются и приоритеты. Если у ребёнка главная задача — учиться и осваивать мир, то у подростка на первый план выходят статус, место в группе, поиск идентичности и готовность к риску. Это не «дурь» и не случайность, а архитектурная логика развития.
И самое заметное — временный обвал некоторых функций. Подростки хуже концентрируются, им труднее планировать, эмоции выходят из‑под контроля, рабочая память и самонаблюдение ослабевают. Родителям кажется, что это деградация, но на самом деле это этап перестройки: мозг разрушает старое, чтобы построить новое.
В подростковом мозге первыми начинают «сыпаться» те сети, которые не получили достаточной нагрузки. Теменная сеть внимания теряет фокус — всё отвлекает, концентрация не держится.
Орбитофронтальная сеть перестаёт предсказывать последствия: решения становятся импульсивными, риск не просчитывается. ACC, отвечающая за переключение, застревает — подросток не может сменить стратегию и впадает в панику при трудности. DMN теряет устойчивость — идентичность «плывёт», внутренний образ себя становится размытым. Сеть саморегуляции ослабевает — эмоции вспыхивают и гаснут резко, перепады становятся нормой.
Это похоже на обрушение, потому что так оно и есть: старые сети рушатся, а новые ещё не готовы. Возникает разрыв между этапами. Эволюция заложила его не случайно: взрослому мозгу нужна мощность, а её нельзя построить на детском фундаменте.
В это время укрепляются другие сети — эмоциональная, социальная, рисковая, статусная, групповая, романтическая, кооперативная. Это не побочный эффект, а подготовка к взрослой жизни.
Парадокс подросткового возраста в том, что эмоциональная мощь растёт, а когнитивная сила временно падает. И самое важное: ВСЁ, ЧТО НЕ ВКЛЮЧИЛОСЬ К ЭТОМУ ВОЗРАСТУ, ИМЕЕТ ШАНС БЫТЬ ПОТЕРЯННЫМ НАВСЕГДА. НЕ ПОЛНОСТЬЮ, НО НАВСЕГДА ОСЛАБЛЕННЫМ.
К двадцати годам мозг выглядит почти готовым — внешне он сформирован, анатомически почти завершён. Но внутри идёт последняя и самая сложная перестройка. Это не просто рост или дополнение, а попытка соединить всё, что было построено раньше, в единый устойчивый узор. Впервые за всю историю развития мозг пробует перейти от силы отдельных сетей к силе их согласованной работы.
В этот период связи между сетями должны стать прочнее, чем связи внутри самих сетей. Это и есть главный признак взрослого мозга. Латеральная префронтальная кора постепенно созревает, превращаясь в центр интеграции. Default Mode Network обретает структуру и стабильность, рождая устойчивое ощущение «я». ACC становится выносливой: вместо паники она учится регулировать. Формируется новая схема мотивации, где решения принимаются не потому что «хочется», а потому что «надо, я решил».
И всё это происходит скачком, а не плавно. Миелинизация фронтальных долей идёт рывками. Социальная нагрузка приходит волнами. Сеть идентичности перестраивается слоями. Гормоны снижаются неравномерно. ACC и PFC входят в фазу взрослой работы не сразу. Это похоже на момент, когда двигатель впервые выходит на полную мощность — шумно, резко, с вибрацией.
Но этот скачок не запрограммирован. Он не наступает автоматически. Он зависит от давления обстоятельств: от задач, ответственности, неопределённости, кризисов, решений, ошибок, риска. Мозг взрослеет не по возрасту, а по необходимости. Если вызовов нет, зрелость не приходит. Латеральная PFC может остаться подростковой, DMN — хаотичной, ACC — тревожной. И тогда человек живёт с телом взрослого, но с архитектурой подростка.
Запускает скачок именно некомфорт: ответственность, реальные решения, ошибки, риск, последствия, нагрузка, кризис. Всё то, что заставляет мозг перестраиваться. А останавливает его отсутствие вызовов, избегание труда, перекладывание решений на других, комфортная среда без давления.
ГЛАВНАЯ МЫСЛЬ ПРОСТА: ЗРЕЛОСТЬ — ЭТО НЕ ВОЗРАСТ. ЗРЕЛОСТЬ — ЭТО НЕОБХОДИМОСТЬ.
НЕКОТОРЫЕ СЕТИ ТАК И НЕ СОЗРЕЮТ. НИКОГДА. НИ В ДВАДЦАТЬ, НИ В СОРОК, НИ В СЕМЬДЕСЯТ. И ДЕЛО НЕ В ТОМ, ЧТО ЧЕЛОВЕК «НЕ СТАРАЛСЯ» ИЛИ «НЕ ЗАХОТЕЛ».
Всё проще и жёстче: не было необходимости, не было нагрузки, не было давления обстоятельств, не было задач, которые требовали их включения. Мозг не строит то, чего от него не требуют. И он не хранит то, что не используется.
ЕСТЬ КРАСИВАЯ ИЛЛЮЗИЯ, БУДТО ВСЁ МОЖНО НАВЕРСТАТЬ, БУДТО РАЗВИТИЕ ВОЗМОЖНО В ЛЮБОМ ВОЗРАСТЕ, БУДТО НИКОГДА НЕ ПОЗДНО. ЭТО УТЕШЕНИЕ. НО РЕАЛЬНОСТЬ СТРОЖЕ: ПОСЛЕ ЗАВЕРШЕНИЯ ОКНА РАЗВИТИЯ КАЖДАЯ СЕТЬ ПОЛУЧАЕТ СВОЙ ПРЕДЕЛ РОСТА. И ЭТОТ ПРЕДЕЛ УЖЕ НЕ МЕНЯЕТСЯ.
У кого-то навсегда останется слабая рабочая память. У кого-то — поверхностная саморефлексия. У кого-то — дефицит стратегического мышления. У кого-то — уязвимость к стрессу, плохая эмоциональная регуляция или отсутствие внутренней мотивации. Не потому, что «не хотел». А потому что время ушло. И мозг сделал свой выбор.
Это не трагедия, а биология. Пластичность огромна, но не бесконечна. Жизнь даёт возможность развить многое — но не всё. Именно поэтому каждый человек входит в зрелость со своей уникальной архитектурой мозга, той, которую он сумел построить обстоятельствами, нагрузкой и выбором.
А потом начинается новая история. Не развития, а проживания. И в этом — величие. Мы никогда не бываем завершёнными, но мы всегда конечны. И это придаёт ценность каждому этапу жизни, каждой возможности, каждому усилию, каждому кризису. Потому что мозг создаёт себя ровно один раз. И каждый упущенный шанс становится частью его архитектуры.
*******
Я напоминаю, что всё пишется в виде цикла в последовательном изложении, поэтому читайте все части в хронологическом порядке, чтоб не задавить вопросы, ответы на которые, уже даны.

После тридцати лет в мозге начинается процесс, который редко обсуждают вне научных кругов: вторая волна нейронного «отсечения». В детстве мы привыкли к идее pruning — массового удаления лишних связей, когда мозг формирует базовую архитектуру. Но этот процесс возвращается.
Теперь он идёт гораздо медленнее и гораздо строже. Если в младенчестве мозг строил всё подряд, создавая избыточные сети, то во взрослом возрасте он уже не разбрасывается ресурсами. Он выбирает, какие связи стоит сохранить, а какие — постепенно угасают.
Именно в этот период возникает феномен узкой специализации мозга. К тридцати–тридцати пяти годам становится заметно, какие сети закрепились и определяют стиль мышления человека. Одни демонстрируют стратегическое мышление, другие — тактическое. У кого-то преобладают социальные навыки, у кого-то эмоциональная чувствительность. Есть те, чьи сети поддерживают логическую строгость, а есть те, кто лучше всего справляется с бытовыми задачами.
Это не вопрос сознательного выбора. Это результат того, какие нейронные сети оказались наиболее активными и устойчивыми, а значит — сохранились в ходе второй волны отсечения.
После 25–30 лет скорость формирования новых нейронных связей уменьшается. Мозг становится более «экономным»: он не строит всё подряд, а закрепляет только те сети, которые активно используются.
Дофаминовые системы, отвечающие за мотивацию и вознаграждение, постепенно перестраиваются. Это влияет на то, какие привычки и когнитивные стратегии закрепляются, а какие угасают.
Микроглия выполняет функцию «садовника»: она удаляет малоактивные или повреждённые синапсы. В зрелом возрасте этот процесс становится более избирательным и жёстким.
Мозг после 30 лет работает в условиях ограниченных ресурсов. Он стремится минимизировать лишние траты энергии, сохраняя только те сети, которые реально поддерживают повседневную деятельность и профессиональную специализацию.
Вторая волна отсечения — это не разрушение, а фокусировка. Мозг закрепляет те сети, которые соответствуют реальному стилю мышления и образу жизни человека. Именно поэтому после 30–35 лет становится очевидно, кто мыслит стратегически, кто тактически, кто социально или эмоционально. После 30–35 лет мозг словно фиксирует «профиль» человека — его сильные стороны, стиль мышления и способы взаимодействия с миром.
После тридцати лет в мозге постепенно проявляется новая угроза — ПЕРВАЯ АРХИТЕКТУРНАЯ ДЕГРАДАЦИЯ. Она начинается незаметно, почти скрыто от самого человека. И вопреки распространённому мнению, дело не в памяти.
Первые изменения касаются гибкости. Человек замечает, что становится труднее переключаться между задачами. Сложнее решиться на смену профессии. Начать что-то новое требует гораздо больше усилий. Терпеть неопределённость становится тяжело, словно внутренние механизмы сопротивляются.
Это не случайность. Это значит, что передняя поясная кора (ACC) и префронтальная кора (PFC) начинают работать экономнее. Они уже не расходуют ресурсы так свободно, как в двадцать лет. Их задача теперь — удерживать устойчивые сети, а не бесконечно пробовать новое.
ТАК НЕЗАМЕТНО ФОРМИРУЕТСЯ ПЕРВЫЙ КОНТУР АРХИТЕКТУРНОЙ ДЕГРАДАЦИИ: МОЗГ СОХРАНЯЕТ ТО, ЧТО ПРОВЕРЕНО, НО ПОСТЕПЕННО ТЕРЯЕТ ЛЁГКОСТЬ ПЕРЕСТРОЙКИ.
Я буду разными способами и примерами рассказывать примерно одно и тоже, как бы, с разных уколов обзора и на разных уровнях
Человек всё чаще замечает, что переключаться между задачами становится труднее, смена профессии требует гораздо больше усилий, начинать что-то новое даётся с сопротивлением, а неопределённость переносится хуже, чем раньше.
Эти признаки связаны с тем, что передняя поясная кора (ACC) и префронтальная кора (PFC) начинают работать экономнее. Если раньше они свободно расходовали ресурсы на пробу нового и перестройку сетей, то теперь их задача — удерживать устойчивые связи и поддерживать уже закрепившиеся стратегии. Мозг постепенно теряет лёгкость перестройки, и именно это становится первым шагом к архитектурной жёсткости, которая определяет стиль мышления взрослого человека.
После тридцати пяти лет эта «жёсткость» мозга начинает постепенно проникать во все сферы жизни. В карьере человек всё чаще выбирает стабильность: легче углубиться в уже освоенную область, чем решиться на радикальную смену профессии. Новые навыки осваиваются медленнее, и не потому, что память хуже, а потому что сети, отвечающие за переключение и адаптацию, работают экономнее.
В учёбе это проявляется как сопротивление новым стратегиям. Если раньше можно было легко перестроиться и попробовать другой подход, то теперь мозг словно удерживает старые схемы, предпочитая закреплённое. Зато то, что уже освоено, становится прочнее, почти «цементируется».
В личных решениях всё чаще ощущается потребность в ясности. Терпеть неопределённость становится труднее: человек стремится к предсказуемости, к понятным ролям и устойчивым отношениям. Эмоциональные реакции тоже меняются — импульсивность снижается, но вместе с ней уходит лёгкость переключения.
Так формируется первая архитектурная деградация: НЕ ПОТЕРЯ ПАМЯТИ, А ПОСТЕПЕННОЕ ОГРАНИЧЕНИЕ ГИБКОСТИ. ACC И PFC РАБОТАЮТ ЭКОНОМНЕЕ, И ЭТО ДЕЛАЕТ МЫШЛЕНИЕ БОЛЕЕ УСТОЙЧИВЫМ, НО МЕНЕЕ ПОДВИЖНЫМ.
Этот период можно описать как фазу кристаллизации или деградации — в зависимости от того, какие сети закрепляются и какие постепенно угасают. Мозг начинает фиксировать устойчивые паттерны, превращая их в своего рода «кристаллы» опыта: привычные стратегии мышления становятся прочнее, а новые формируются всё труднее. НО ПАРАЛЛЕЛЬНО ИДЁТ И ДЕГРАДАЦИЯ — СЕТИ, КОТОРЫЕ НЕ ИСПОЛЬЗУЮТСЯ, ПОСТЕПЕННО ОСЛАБЕВАЮТ И ИСЧЕЗАЮТ.
Дофамин: его уровень и чувствительность рецепторов снижаются, что уменьшает гибкость и способность к переключению. Дофаминовые пути всё больше концентрируются на закреплённых привычках и устойчивых стратегиях.
Норадреналин: перестраивается система внимания и реактивности. Становится труднее выдерживать неопределённость, потому что норадренергическая регуляция менее пластична.
Серотонин: играет роль в эмоциональной стабильности. Его баланс помогает удерживать устойчивые сети, но при снижении может усиливать ригидность и снижать адаптивность.
DMN (default mode network, сеть пассивного режима): усиливается её роль в закреплении привычных моделей мышления и автобиографической памяти, что делает мышление более «закрытым» и менее гибким.
Кортизол: при хроническом стрессе может ускорять деградацию гибкости, усиливая ригидность сетей.
Мелатонин: начинает снижаться примерно после 30–35 лет, но клинически значимые эффекты чаще видны позже, когда сон становится менее восстанавливающим. Изменения в его секреции влияют на качество сна, а значит — на процессы нейропластичности и восстановления.
КАК ПОНЯТЬ, ЧТО МОЗГ ВСТУПИЛ В РЕЖИМ ЭКОНОМИИ И СОКРАЩЕНИЯ?
Первым начинает снижаться уровень длительной нейропластичности. Молекулы, которые поддерживают рост и перестройку нейронных сетей — BDNF, NGF, NT‑3 и другие — падают медленно, но неуклонно. Особенно важен BDNF, «гормон роста нейронов»: когда его становится меньше, мозг перестаёт строить сложные ветви и концентрируется на поддержании уже существующих связей.
Следом уменьшается чувствительность к дофамину. Не сам уровень, а именно реакция рецепторов D1 и D2. Это означает меньше энтузиазма, меньше ощущения новизны, меньше мотивации начинать и меньше удовольствия от прогресса. Чувствительность к дофамину становится главным предиктором: остаётся ли мозг в режиме развития или уходит в режим экономии.
Параллельно снижается активность locus coeruleus — голубого пятна, которое задаёт тонус внимания, бдительность и включённость. Когда его работа ослабевает, внимание становится более узким и инерционным. Это один из самых ранних маркеров перехода к экономии.
И, наконец, начинает сокращаться окно REM‑ нейропластичности. REM‑фаза сна, где мозг перестраивает связи, становится короче, менее глубокой и менее продуктивной. Это значит, что ночная «перепрошивка» работает хуже, и мозг всё меньше способен обновлять себя во сне.
Так формируется новый режим: вместо бесконечного роста — сохранение и выборочность. Мозг удерживает то, что уже закреплено, и всё реже решается на перестройку.
После того как биология запускает режим экономии, человек начинает замечать не молекулы и сети, а их проявления. Никто не видит снижения BDNF или активности locus coeruleus напрямую. Все замечают психологические признаки.
И они приходят постепенно. Сначала снижается стремление к новому. Это не резкий отказ, а тихое, постоянное угасание интереса. Новая профессия, новый спорт, новые навыки или новые форматы общения кажутся слишком затратными. Мозг словно говорит: «зачем нам это? это дорого».
Потом сужается круг интересов. Не потому что «всё надоело», а потому что сети ограничиваются уже существующим. Они удерживают привычное и неохотно впускают новое.
Привычки начинают ускоряться. Человек делает всё одинаково, предсказуемо, привычно — даже если считает себя гибким. Это иллюзия: гибкость уменьшается, а автоматизм растёт.
Возникают трудности именно с началом. Не с выполнением, а с первым шагом. Это ключевой признак: мозг экономит энергию на старте.
Резко падает удовольствие от маленьких достижений. Это дофаминовая толерантность: рецепторы реагируют слабее, и прогресс перестаёт приносить ту же радость.
Исчезает вдохновение. И это не психология, а биология: снижение чувствительности к дофамину и сокращение REM‑нейропластичности лишают мозг «искры».
Наконец, растёт ощущение внутренней усталости от новизны. Человек может быть физически бодрым, но любая новая задача воспринимается как тяжёлое усилие. Это и есть психологический портрет режима экономии: внешне — стабильность, внутри — постепенное сужение возможностей.
После тридцати–сорока лет самые надёжные признаки изменений проявляются не в биохимии, а в неврологии. Их можно уловить даже без МРТ — в повседневных реакциях и привычках.
Переключаемость мысли постепенно ухудшается. Передняя поясная кора и префронтальная кора начинают работать более инерционно. Человек чаще застревает на одной идее, проявляет упрямство, повторяет старые реакции вместо того, чтобы искать новые.
Рабочая память тоже теряет устойчивость. Детали ускользают, сложные конструкции распадаются, становится трудно удерживать в голове больше трёх задач одновременно.
Толерантность к неопределённости падает. Там, где раньше была спокойная адаптация, теперь возникает тревога. Это отражение экономного режима работы ACC.
Эмоциональная реактивность усиливается. Амигдала быстрее отвечает на раздражители, и мелочи начинают вызывать раздражение, которого раньше не было.
Глубина рефлексии уменьшается. Default Mode Network перестаёт поддерживать широкий поиск смыслов. Вопрос «почему?» звучит реже, на первый план выходит «как?» — более узкий, практический взгляд.
Исчезает чувство перспективы. Интеграция VMPFC, DMN и PFC ослабевает, и человек видит лишь ближайший шаг, а дальний горизонт постепенно исчезает.
ГЛАВНЫЙ КРИТЕРИЙ ПРОСТ: ЕСЛИ МОЗГ ПЕРЕСТАЁТ РАСШИРЯТЬСЯ, ОН НАЧИНАЕТ СУЖАТЬСЯ. Медленно, тихо, ненавязчиво. И человек часто принимает это за черту характера, за усталость, за рутину или за возраст. Но это не возраст. Это — режим экономии.
********
Логичным было бы сразу поставить вопрос, а почему мозг вдруг начинает экономить? Ну, начнём сначала. Приготовьтесь к тому, что я многих сильно удивлю.
Итак, главная эволюционная логика: ресурс ограничен. Мозг — самый дорогой орган тела. При весе всего около двух процентов он потребляет до двадцати процентов всей энергии организма. Ни один другой орган не требует столько. Каждый новый синапс стоит дорого: глюкозы, кислорода, нейротрофинов, времени сна и даже ресурсов иммунной системы. Расти бесконечно мозг не может. Ему приходится выбирать.
Именно поэтому после периода подготовки к репродукции включается стратегия экономии. Эволюция заложила избыточную пластичность в юности, когда нужно было быстро учиться и адаптироваться.
НО ПОСТОЯННЫЙ РОСТ ОЗНАЧАЕТ ПОСТОЯННУЮ УЯЗВИМОСТЬ. СИСТЕМА, КОТОРАЯ ВСЁ ВРЕМЯ ПЕРЕСТРАИВАЕТСЯ, ЛЕГКО ЛОМАЕТСЯ. Стабильная — напротив, устойчива. Поэтому после тридцати мозг постепенно переключается на стабилизацию: меньше новых ветвей, больше сохранения уже проверенных связей.
ЕСТЬ И ВТОРАЯ ЗАДАЧА — ЗАЩИТИТЬ МОЗГ ОТ САМОГО СЕБЯ. ЭТО МАЛО КТО ПОНИМАЕТ. ЧЕМ ВЫШЕ ПЛАСТИЧНОСТЬ, ТЕМ ВЫШЕ РИСК. СЛИШКОМ АКТИВНАЯ ПЕРЕСТРОЙКА МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К ЭПИЛЕПСИИ, ПСИХОЗАМ, ЗАВИСИМОСТЯМ, НАРУШЕНИЯМ ЛИЧНОСТИ, САМОРАЗРУШИТЕЛЬНЫМ РЕШЕНИЯМ. РЕЗКАЯ ПЛАСТИЧНОСТЬ ОПАСНА. ПОЭТОМУ МОЗГ СОЗНАТЕЛЬНО ГАСИТ ЕЁ, ЧТОБЫ СОХРАНИТЬ ЦЕЛОСТНОСТЬ. ЭТО ЗАЩИТНЫЙ МЕХАНИЗМ, ВСТРОЕННЫЙ ЭВОЛЮЦИЕЙ.
Теперь понимаете, за что я критикую методы профессора Уилсона? И да, именно в этот период времени я начала все свои эксперименты и дальше началась эпилепсия, воспаления… и т.д., поэтому, поверьте, я отлично знаю даже на себе, о чём говорю.
И вот здесь становится ясно: переход в режим экономии — это не случайность, а встроенная программа.
ИММУННАЯ СИСТЕМА МОЗГА, через микроглию, сама ставит тормоз, чтобы не допустить избыточной пластичности. Она перестраивает свою роль: из созидателя связей превращается в хранителя порядка, очищая лишнее и подавляя опасные всплески. Это защита от хаоса, который мог бы разрушить целостность нейронных сетей.
ГОРМОНАЛЬНАЯ СИСТЕМА тоже меняет тональность. То, что раньше толкало мозг вперёд — тестостерон, эстроген, DHEA, высокая чувствительность к дофамину, — начинает постепенно снижаться. Кортизол меняет баланс, дофамин перестаёт давать ту же «искру» новизны. Гормональный фон перестаёт подталкивать к росту и начинает удерживать, стабилизировать.
Так складывается четвёртый слой режима экономии: биология сама переключает мозг с экспансии на сохранение. Это не усталость и не возраст в бытовом смысле. Это эволюционная логика: после тридцати мозг должен быть устойчивым, а не бесконечно гибким.
И ВОТ К ЭТОМУ ДОБАВЛЯЕТСЯ ЕЩЁ ОДНА ПРИЧИНА — НЕЙРОЭНЕРГЕТИЧЕСКАЯ.
Каждый новый синапс требует огромных энергетических затрат. Глюкоза — основной источник энергии для нейронов. На её переработку уходит кислород, а вместе с этим — ресурсы иммунной системы и время сна.
Когда митохондрии постепенно теряют эффективность, мозг вынужден расходовать глюкозу более осторожно. Он перестаёт бесконечно строить новые ветви, потому что каждая из них стоит слишком дорого. В этом и заключается нейроэнергетическая логика: сохранить баланс, чтобы хватило сил прожить ещё десятки лет.
Таким образом, глюкоза — это ключевой элемент пятой причины. Мозг не может позволить себе бесконечный рост, потому что каждый новый шаг требует всё больше топлива, а его производство становится менее эффективным. Поэтому режим экономии — это не только про пластичность и гормоны, но и про чистую энергетику: как распределить глюкозу так, чтобы хватило на долгую жизнь.
Митохондрии, энергетические станции клеток, начинают постепенно терять эффективность уже с третьей декады жизни. Это не катастрофа, а медленное таяние. Каждая нейронная сеть требует огромных затрат энергии, и когда производство снижается, мозг вынужден переходить в режим экономии.
Он делает это не потому, что «стареет по годам», а потому что должен прожить ещё десятки лет — сорок, пятьдесят и больше. Чтобы сохранить себя, он сокращает избыточные траты, удерживает проверенные связи и перестаёт бесконечно строить новые.
Так складывается полный набор причин: эволюционная логика ресурса, биологическая необходимость стабилизации, иммунная защита, гормональная перестройка и нейроэнергетическая экономия.
Все они вместе формируют режим, в котором мозг после тридцати уже не стремится к росту любой ценой, а выбирает сохранение и устойчивость.
Шестая причина связана не с биологией, а с образом современности. Человек сегодня живёт в мире избытка комфорта, тогда как мозг эволюционно адаптирован к миру избытка опасности. В условиях низкого стресса и высокой безопасности режим экономии включается раньше, чем это происходило бы в природе. Мозг просто не видит необходимости продолжать рост: в дикой среде он видел угрозы и был вынужден оставаться гибким, а в офисной реальности — нет.
И здесь важно понять: переход в экономию не означает слабость. Напротив, это проявление интеллекта. Мозг стремится сохранить себя, прожить дольше, не сгореть эмоционально и не разрушиться когнитивно. Рост всегда связан с риском, а стабильность — с защитой. Пластичность — это признак молодости, а экономия — способ выживания.
Ключевое в этом: период роста ограничен не потому, что он плох, а потому что ИНАЧЕ МЫ БЫ ПЕРЕГОРЕЛИ, СОШЛИ С УМА ИЛИ РАЗРУШИЛИСЬ. ЭКОНОМИЯ — ЭТО ВСТРОЕННЫЙ МЕХАНИЗМ СОХРАНЕНИЯ ЦЕЛОСТНОСТИ, КОТОРЫЙ ВКЛЮЧАЕТСЯ ИМЕННО ТОГДА, КОГДА МОЗГ СЧИТАЕТ, ЧТО ДАЛЬНЕЙШИЙ РОСТ НЕ ОПРАВДАН.
___________________
ПОЧЕМУ ПОПЫТКИ ИСКУССТВЕННО «ВЕРНУТЬ ПЛАСТИЧНОСТЬ» МОЗГУ МОГУТ ПОМОЧЬ — А МОГУТ СЛОМАТЬ?
Психоделики, каннабис, MDMA, кетамин, ЛСД, айяуаска, микродозинг, глубокие медитативные практики, сенсорная депривация, интенсивная психотерапия — все они делают одно и то же. Они искусственно открывают окна пластичности. Но цена такой операции всегда риск.
Первый механизм — подавление Default Mode Network, сети «Я», которая отвечает за самоидентичность и внутренний диалог. Когда её активность снижается, исчезают внутренние границы, ослабевает контроль, привычные когнитивные паттерны перестают доминировать, внутренний цензор замолкает. Именно поэтому люди ощущают «просветление». Но это не просветление в строгом смысле. ЭТО НАРУШЕНИЕ СТАБИЛЬНОСТИ DMN.
Мозг на время теряет привычную структуру, и кажется, что открылись новые горизонты. На самом деле это временное снятие защиты, встроенной эволюцией. Пластичность возвращается, но вместе с ней приходит и уязвимость.
Когда человек использует психоделики или другие методы, они резко вмешиваются в баланс дофамина и серотонина. Дофаминовые пути начинают работать иначе: чувствительность рецепторов временно повышается, и мозг снова ощущает новизну, энтузиазм, удовольствие от прогресса.
Серотонин при этом перестраивает эмоциональную регуляцию — снижается тревожность, исчезают привычные фильтры, появляется чувство открытости и «свободы».
На уровне восприятия это выглядит как вдохновение, как будто мозг снова молод. Но биологически это искусственное окно: временное усиление пластичности за счёт подавления стабильных сетей и изменения химического баланса.
Именно поэтому эффект может быть двойственным. С одной стороны — краткий всплеск гибкости, возможность увидеть новые связи и решения. С другой — риск: нестабильность, эмоциональные срывы, зависимость, перегрузка сетей. Мозг получает то, что эволюция после тридцати старается ограничить — резкую пластичность.
Когда искусственно открываются окна пластичности, префронтальная кора теряет часть своей устойчивости. Рабочая память становится менее надёжной: детали ускользают, сложные конструкции распадаются быстрее, удерживать несколько задач одновременно становится труднее. Это похоже на эффект «расширенного восприятия», но на деле — ослабление фильтров, которые обычно удерживают порядок.
Внимание тоже меняется. Locus coeruleus, отвечающий за тонус и бдительность, под действием психоделиков или сенсорной депривации перестраивается. Внимание становится более рассеянным, открытым, но и менее управляемым. Человек может ощущать «поток» или «сверхфокус», но биологически это нестабильное состояние, где контроль снижен.
Ещё один механизм искусственного «возврата пластичности» связан с нейротрофинами и сигнальными путями.
Психоделики временно повышают уровень BDNF — главного фактора роста нейронов, а также активируют рецептор SIGMAR‑1 и путь mTOR. Всё это вместе создаёт кратковременную гиперпластичность: синапсы становятся более подвижными, связи формируются быстрее, чем в обычном режиме экономии.
На уровне сетей это проявляется как временная гиперсвязность. МРТ показали, что под действием ЛСД, псилоцибина, ДМТ или МДМА связи между сетями возрастают, а границы между ними ослабевают. Человек ощущает «озарение», «всепонимание», «я всё вижу впервые».
Но важно понимать: это не структуризация, а хаотизация. Сети начинают соединяться там, где обычно стоят фильтры. Мозг временно открывает доступ к новым комбинациям, но делает это ценой потери устойчивости. Именно поэтому такие состояния кажутся вдохновляющими, но в основе их лежит не порядок, а краткий хаос.
Как только мозг возвращает фильтры и закрывает сети, эмоциональная сфера резко меняется. Эйфория сменяется раздражительностью. То, что казалось вдохновляющим, теперь вызывает усталость. Внутренний ресурс, который был потрачен на хаотическую гиперпластичность, оборачивается истощением. Человек чувствует пустоту, иногда — разочарование, иногда — раздражение от мелочей.
Это не психология, а биология. Амигдала и префронтальная кора возвращают контроль, но делают это жёстко. Внутренний баланс нарушен, и мозг требует времени, чтобы восстановить стабильность.
Так работает закон отката: чем выше был подъём, тем глубже будет спад. Искусственное «просветление» всегда оплачивается внутренней усталостью.
И искусственное «взламывание» режима может дать шанс на перестройку, или может разрушить то, что создавалось 30 лет. И ЗАРАНЕЕ НЕВОЗМОЖНО ЗНАТЬ, КАКОЙ СЦЕНАРИЙ СРАБОТАЕТ.

Ira Leon
12 тыс. — подписчики • 104 — подписки
Краткая информация
БИОГРАФИЯ
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.4...14914814&type=3

Read: Аbout_details

Профиль · Модель

Работает в Senior Advisor

Училась в Школа 132 Киев, Академика Глушкова, 28

Училась в Massachusetts Institute of Technology (MIT)

Училась в Columbia University

Училась в Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко

Живет в г. Нью-Йорк

Из г. Киев

На Facebook с: Ноябрь 2011 г.
Раздел "Актуальное"
Collection
Фото
События из жизни
Конфиденциальность · Условия использования · Реклама · Рекламные предпочтения · Файлы cookie ·
Публикации
Прикрепленная публикация
Другие публикации
Альбом "Как растёт мозг и как он умирает"
Ira Leon
добавила новое фото.
24 ноябрь в 21:17
·
Часть 12. ОНКОЛОГИЯ В ТЕЛЕ ИЛИ ЗДОРОВЬЕ МОЗГА? Почему трудно удержать равновесие уже в 40 лет? Снова скажу вслух то, что знают профессионалы, но общественное здравоохранение продолжает вещать в духе оптимизма, чтоб не пострадала экономика))). Нет ничего проще постоянно обещать волшебные таблетки, грандиозные прорывы и плевать всем на то, что один поход в поликлинику – и вся иллюзия рассыпается. Одни бросают камни в медицину и врачей, другие в конкретных врачей и пока есть бесконечный круг виновных, зарабатывать всегда будут ушлые дельцы, продавая и рекламируя бесполезное, а то и вредное чудо в баночке.
Суть вопроса простая, человек не хочет понимать\ принимать границы, а тем более, безысходность, иначе он теряет всякий смысл существования … а как же обещание, что каждой, честно работающей, Золушке выдадут по принцу с королевством?
Поэтому, когда я вам сейчас сообщу, что мозг, ради спасения самого себя, снижает контроль иммунной системы за онко-клетками вот ровно тогда, когда приобретается профессионализм, материальная стабильность, подрастает потомство… в общем, когда вот только живи и радуйся честно заслуженному… некоторых хватит удар))).
Но тот, кто справится с шоком и попробует поразмыслить, сможет понять логику законов биологии и начнёт хорошо думать над тем, какую фигню он тащит в рот бездумно, потому что какое-то исследование чего-то там полезного обнаружило и то, не точно))).
На чём будет основано сказанное? На четырёх больших блоках данных:
A) иммунология старения (immunosenescence) о падение противоопухолевого иммунитета с возрастом
нейроиммунология -shift микроглии от нейропластичного к нейропротекторному фенотипу
C) эндокринология взрослого возраста - гормональные изменения после 30–40 лет
D) эволюционная биология trade-off модели (обмен одних функций на другие)
Кто знаком хотя бы с одной, уже понял куда и к чему я приведу в конце.
*******
Мозг — главный орган тела в энергетическом смысле. Несмотря на то, что он составляет всего около двух процентов массы организма, именно он потребляет от двадцати до двадцати пяти процентов всех энергетических ресурсов. Это делает его самым «дорогим» органом в биологическом бюджете.
Когда ресурсов становится недостаточно, организм неизменно перераспределяет их в пользу мозга. Этот приоритет не является теоретическим предположением — он подтверждён наблюдениями и измерениями.
В условиях голода, болезни, травмы, инфекции или старения именно мозг получает энергию в первую очередь. Периферия — мышцы, кожа, иммунная система — обесточивается раньше других, уступая свои резервы центральному управляющему органу.
ТАК РАБОТАЕТ ВСТРОЕННЫЙ МЕХАНИЗМ ЗАЩИТЫ: МОЗГ ВСЕГДА ОСТАЁТСЯ В ПРИОРИТЕТЕ, ПОТОМУ ЧТО БЕЗ ЕГО СТАБИЛЬНОЙ РАБОТЫ НЕВОЗМОЖНА ЖИЗНЬ ВСЕГО ОРГАНИЗМА.
Организм устроен так, что он подавляет чрезмерно агрессивный иммунный ответ, чтобы защитить мозг. Это необходимо для того, чтобы не допустить аутоиммунной атаки на нервные клетки, избежать избыточного воспаления в центральной нервной системе, предотвратить нейротоксический цитокиновый шторм и не допустить неконтролируемой активации микроглии.
Но у этой стратегии есть обратная цена. Когда агрессивность иммунитета снижается ради сохранности мозга, ОСЛАБЕВАЕТ И ПЕРИФЕРИЧЕСКИЙ ПРОТИВООПУХОЛЕВЫЙ НАДЗОР. ИММУННАЯ СИСТЕМА СТАНОВИТСЯ МЕНЕЕ НАСТОРОЖЕННОЙ К ПОТЕНЦИАЛЬНЫМ ОПУХОЛЕВЫМ КЛЕТКАМ.
Таким образом, это единая система с двумя крайностями. СИЛЬНЫЙ ИММУНИТЕТ ПОВЫШАЕТ РИСК ПОВРЕЖДЕНИЯ МОЗГА, СЛАБЫЙ ИММУНИТЕТ УВЕЛИЧИВАЕТ РИСК РАЗВИТИЯ ОПУХОЛЕЙ. БИОЛОГИЯ СТАВИТ ОРГАНИЗМ В СВОЕОБРАЗНЫЕ НОЖНИЦЫ, ГДЕ БАЛАНС МЕЖДУ ЗАЩИТОЙ МОЗГА И ЗАЩИТОЙ ТЕЛА ВСЕГДА ТРЕБУЕТ КОМПРОМИССА, И ВЫНУЖДЕН БАЛАНСИРОВАТЬ МЕЖДУ ЗАЩИТОЙ ЦЕНТРАЛЬНОГО УПРАВЛЕНИЯ И ЗАЩИТОЙ ПЕРИФЕРИИ.
Вот теперь мы двинемся ближе к теме, которой занимаюсь я.
Когда организм ставит мозг в энергетический приоритет и одновременно подавляет агрессивный иммунный ответ, он фактически выбирает стратегию долгосрочной защиты центрального управления. Это решение имеет прямое отношение к старению и нейродегенеративным болезням.
С возрастом энергетический баланс становится всё более хрупким: ресурсы уменьшаются, а мозг по‑прежнему требует свою четверть энергии. Периферия — мышцы, кожа, иммунитет — постепенно обесточивается, и именно это ускоряет саркопению, ослабление барьерных тканей и снижение противоопухолевого надзора.
Иммунная система, удерживаемая в «сдержанном» режиме ради сохранности мозга, хуже справляется с мутирующими клетками и хроническими инфекциями. В результате возрастает риск опухолей и системных воспалений. НО ЕСЛИ ИММУНИТЕТ ВДРУГ СТАНОВИТСЯ СЛИШКОМ АКТИВНЫМ, ОН МОЖЕТ ПОВРЕДИТЬ САМ МОЗГ: ВЫЗВАТЬ ВОСПАЛЕНИЕ В ЦНС, РАЗРУШИТЬ НЕЙРОНЫ, ЗАПУСТИТЬ КАСКАДЫ НЕЙРОДЕГЕНЕРАЦИИ.
Так формируется двойная угроза: либо мозг сохраняется ценой ослабления периферии, либо периферия защищена ценой риска для мозга. Эти биологические ножницы становятся особенно заметны при старении, когда компромисс всё труднее удерживать.
Болезни Альцгеймера, Паркинсона и другие нейродегенеративные процессы можно рассматривать как следствие того, что система слишком долго удерживала иммунитет в «щадящем» режиме, а накопленные повреждения и энергетический дефицит в итоге прорвались.
ЭВОЛЮЦИЯ ВСЕГДА ВЫБИРАЕТ СТРАТЕГИЮ, ВЫГОДНУЮ ВИДУ, А НЕ ОТДЕЛЬНОЙ ЛИЧНОСТИ. Для неё критически важны лишь три этапа: детство, репродукция и воспитание потомства. Всё, что происходит после — в диапазоне 45–70 лет и дальше — для эволюции не имеет решающего значения.
Поэтому человеческий организм оптимизирован так, чтобы индивид:
— дожил до возраста размножения,
— сохранил мозг и когнитивные функции в период заботы о детях,
— но не имел бесконечной защиты от рака и других болезней позднего возраста.
Вид это переживёт, потому что потомство уже передано и воспитано. Индивид — нет!!!
ЭТО ЖЕСТОКО, НО НАУЧНО ОПРАВДАНО: ЭВОЛЮЦИЯ НЕ СТРОИТ СТРАТЕГИЙ РАДИ ДОЛГОЛЕТИЯ ЛИЧНОСТИ, ОНА СТРОИТ ИХ РАДИ ВЫЖИВАНИЯ ВИДА.
Дополнить можно важным нюансом: именно поэтому мы наблюдаем феномен «эволюционного компромисса». Механизмы, которые защищают мозг и поддерживают репродуктивный успех, в позднем возрасте становятся источником уязвимости. Например, подавление агрессивного иммунитета ради сохранности мозга в молодости оборачивается снижением противоопухолевого надзора в старости. То же самое касается энергетического приоритета мозга: он спасает центральное управление в критические годы, но ускоряет износ периферии.
Иными словами, СТАРЕНИЕ — ЭТО НЕ ОШИБКА, А ПОБОЧНЫЙ ЭФФЕКТ ПРАВИЛЬНО РАБОТАЮЩЕЙ СИСТЕМЫ. ЭВОЛЮЦИЯ «ЗАПЛАТИЛА» ЗА СОХРАННОСТЬ МОЗГА И УСПЕШНОЕ ВОСПИТАНИЕ ПОТОМСТВА ЦЕНОЙ ОГРАНИЧЕННОЙ ЗАЩИТЫ ТЕЛА В ПОЗДНИЕ ГОДЫ.
*****
Господа, биологи и онкологи, попрошу вашей помощи отбиваться в комментариях от верующих в чудеса)))) и таких, которые считают, что можно искусственно что-то стимулировать, привнося его из волшебной баночки и получить здоровье и долголетие, вместо ускоренного старения, онкологии или нейродегенерации. Помогите объяснить людям, что они платят свои собственные деньги как раз на запуск всех этих программ, потому что им лень самим изучать, и естественный отбор их списывает за лень и глупость, как «бракованный генокод».
***********
С точки зрения эволюции всё рационально: вид получает потомство и передаёт гены. Но для индивида это оборачивается старением, нейродегенерацией и ростом риска опухолей. Болезни Альцгеймера, Паркинсона, онкология — всё это можно рассматривать как следствие эволюционных компромиссов.
Эволюционная логика дополняется ещё одним важным фактором — гормональными изменениями. Именно они напрямую связаны с ростом онкологических рисков.
В возрасте 30–40 лет начинается медленный спад ключевых регуляторов: эстрогенов, тестостерона, DHEA‑S и гормона роста. Вместе с ними снижается антиоксидантная защита и ослабевают антипролиферативные механизмы, которые раньше помогали клеткам делиться без ошибок.
Этот постепенный гормональный сдвиг создаёт почву для накопления мутаций. Именно в этот период возрастает риск рака молочной железы у женщин, рака простаты у мужчин, а также рака щитовидной железы. Заложенные ошибки деления начинают проявляться клинически позже, но их семена сеются именно в середине жизни. Это ещё один слой тех самых «биологических ножниц»: защита мозга и репродуктивного успеха в молодости оборачивается уязвимостью к опухолям в зрелости.
Ещё раз подчеркну логику: нейрон погибает навсегда, а опухолевые клетки в печени или коже — можно уничтожить, заменить, компенсировать. Потому, что для мозга опаснее воспаление, чем опухоль вне мозга. Это известная база иммунологии, а не метафора.
---------------------------
Предваряю вопрос обывателя, а чего бы нам не залиться гормонами, витаминами, стимуляторами, БАДами, выглядит же всё так, что можно ж вернуть «молодой режим».
Почему не: залить тестостерон, добавить эстроген, накачать DHEA, включить стимуляторы, поднять BDNF капсулами, закинуть витамины или заставить мозг «расти»? Мы ж тут все такие умные))) что нам стоит решить то, что не сделала или «не захотела» сделать эволюция?
Ну, вот давайте и разберёмся отдельно с каждым вариантом.
Гормоны — это не искусственная молодость, а искусственный перекос. Когда мы вводим их извне, мы вмешиваемся в тончайшую эндокринную систему обратной связи. Организм перестаёт производить собственные гормоны, потому что «видит», что они уже присутствуют. В результате внешнее введение приводит к подавлению собственной выработки, формирует зависимость и оборачивается резким старением при отмене. Это не гипотеза, а факт: мы никогда не сможем воспроизвести те дозы и динамику, которые обеспечивает сам организм.
Есть и вторая сторона — ГОРМОНЫ СТАНОВЯТСЯ МОЩНЕЙШИМ ТОПЛИВОМ ДЛЯ РАКОВЫХ КЛЕТОК. Тестостерон стимулирует рост опухолей простаты, печени и части новообразований желудочно‑кишечного тракта. Эстроген усиливает развитие рака груди, эндометрия и яичников. DHEA ускоряет рост всех быстрорастущих тканей — как нормальных, так и атипичных. Мы не можем направить гормон только к здоровым клеткам: он попадёт ко всем, включая те, что уже несут мутацию.
Дополнить стоит ещё одним важным моментом: гормональная терапия нарушает естественные ритмы. Организм работает в динамике — уровни гормонов меняются в течение суток, циклов, сезонов. Внешнее введение делает картину статичной и грубой, лишая систему гибкости. Это не просто «подпитка», а вмешательство в сложный оркестр, где каждая нота имеет значение.
Таким образом, гормоны — это не путь к вечной молодости, а рискованный инструмент, который может ВРЕМЕННО МАСКИРОВАТЬ ВОЗРАСТНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ, НО ОДНОВРЕМЕННО УСКОРЯЕТ СТАРЕНИЕ И СОЗДАЁТ ПОЧВУ ДЛЯ ОНКОЛОГИИ.
******
Высокий уровень BDNF — это тоже не панацея. Для многих неожиданно, но фактор нейротрофического роста мозга способен стимулировать не только нейропластичность, но и рост опухолей. Ведь ОПУХОЛЬ — ЭТО ТОЖЕ ФОРМА РОСТА, ТОЛЬКО ПАТОЛОГИЧЕСКАЯ.
Связь между BDNF и агрессивностью новообразований описана в ряде случаев: при глиомах, меланоме, раке желудка, раке поджелудочной железы, раке щитовидной железы и некоторых карциномах. То, что помогает мозгу формировать новые связи и восстанавливаться, может одновременно усиливать пластичность опухолевых клеток, делая их более устойчивыми и агрессивными.
ЭТО ЖЕСТОКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ: ОДИН И ТОТ ЖЕ БИОЛОГИЧЕСКИЙ МЕХАНИЗМ СПОСОБЕН БЫТЬ ИСТОЧНИКОМ КАК ВОССТАНОВЛЕНИЯ, ТАК И РАЗРУШЕНИЯ.
*****
Почему не «посадить всех на стимуляторы» — амфетамин, метилфенидат, модафинил? Потому что стимулятор не делает мозг более пластичным. Он не учит клетки работать лучше, он просто выжимает из организма то, что есть, ускоряя расход ресурсов. Это не инвестиция, а кредит.
Цена этого кредита — здоровый сон, устойчивость к стрессу, нормальная работа сосудов. А ПЛАТЁЖ ПРИХОДИТ ПОЗЖЕ: МЕТАБОЛИЧЕСКИЙ КОЛЛАПС ЧЕРЕЗ ПЯТЬ–ДЕСЯТЬ ЛЕТ.
Стимулятор даёт краткосрочный прирост, но долгосрочно он подрывает фундаментальные системы организма. Это не путь к развитию, а ускоренный износ.
Стимуляторы нарушают естественный баланс, который эволюция выстроила ради защиты мозга. В норме организм сам решает, когда перераспределить энергию в пользу ЦНС, а когда дать её периферии. Это встроенный механизм приоритета. Но стимуляторы вмешиваются в этот процесс: они принудительно «включают максимум» там, где система обычно держит резерв.
В результате мозг получает не дополнительную пластичность, а искусственный перегруз. Сигнальные цепи работают на пределе, сосуды испытывают давление, стрессовые гормоны выбрасываются чаще и выше нормы. То, что должно быть редким и адаптивным режимом «аварийного приоритета», превращается в повседневный фон.
Эволюция предусмотрела краткие всплески активности ради выживания — например, при угрозе или охоте. Стимуляторы делают эти всплески постоянными. Организм не успевает восстанавливаться, и именно поэтому через годы приходит расплата: ИСТОЩЕНИЕ СОСУДОВ, СБОЙ МЕТАБОЛИЗМА, ПОТЕРЯ СТРЕССОУСТОЙЧИВОСТИ.
******
ДЛЯ МОЗГА И ВСЕГО ОРГАНИЗМА ВАЖНЕЕ НЕ ИЗОБИЛИЕ, А ТОЧНАЯ ДОЗНОСТЬ.
Витамины — это не нейтральная подпитка, а активные биологические молекулы, которые вмешиваются в тонкие регуляторные механизмы.
Переизбыток превращает пользу в риск:
— витамин Е при высоких дозах может вести к канцерогенности,
— избыток B6 вызывает нейротоксичность,
— B12 способен стимулировать рост раковых клеток,
— витамин D приводит к кальцификации сосудов,
— витамин А вызывает интоксикацию печени.
И это лишь часть списка. Витамины — не вода, которую можно пить без ограничений. Это биология, где каждая молекула имеет дозу, ритм и контекст. Именно поэтому идея «чем больше, тем лучше» здесь не работает. Организм нуждается в балансе, а не в перегрузе. ВИТАМИНЫ В ИЗБЫТКЕ СТАНОВЯТСЯ НЕ ЗАЩИТОЙ, А УГРОЗОЙ, И ЭТО ЕЩЁ ОДИН ПРИМЕР ТОГО, КАК ВМЕШАТЕЛЬСТВО БЕЗ ПОНИМАНИЯ ТОНКОЙ НАСТРОЙКИ СИСТЕМЫ ПРИВОДИТ К ОБРАТНОМУ РЕЗУЛЬТАТУ.
В этом проявляется общий эволюционный принцип: всё, что выходит за пределы естественного баланса — принесёт вред.
Организм регулирует это сам, а наше вмешательство почти всегда грубее.
*****
Многие биохакеры, которые раньше активно использовали браслеты и умные часы, массово отказываются от них. Причина — устройства часто дают неточные данные о пульсе, калориях и сне. Ошибки в измерениях формируют ложное чувство контроля и могут привести к неправильным решениям для здоровья.
Постоянный мониторинг превращает человека в «заложника цифр». Люди начинают жить не по ощущениям, а по показаниям гаджета. Это усиливает тревожность, снижает доверие к собственным сигналам организма и формирует стресс вместо здоровья.
Чрезмерное увлечение биохакингом ведёт к перегрузке организма: бесконечные эксперименты с добавками, диетами и режимами сна ломают естественные ритмы. Вместо укрепления здоровья это может ускорить старение и вызвать метаболические сбои.
---------------
ПОЧЕМУ МОЗГ СТАРЕЕТ НЕРАВНОМЕРНО? Слабые сети падают первыми.
СУЩЕСТВУЕТ ТРИ ГЛАВНЫХ ТРАЕКТОРИИ СТАРЕНИЯ МОЗГА. ПЕРВАЯ НАЧИНАЕТСЯ С ПАМЯТИ: поражается гиппокамп и медиальные височные доли. Человек первым замечает забывание событий, потерю контекста, ошибки в последовательности и дыры во временной оси. Это так называемый «альцгеймерный путь», ключевым фактором которого является атрофия гиппокампа.
ВТОРАЯ ТРАЕКТОРИЯ СВЯЗАНА С ИЗМЕНЕНИЕМ ХАРАКТЕРА. Здесь вовлекаются орбитофронтальная кора, фронтотеменные сети и передняя поясная кора. Человек выглядит так, будто «стал совсем другим»: появляются резкие изменения личности, утрата морали, импульсивность, эмоциональная холодность и социальная глухота. Это лобно‑височная траектория.
ТРЕТЬЯ ТРАЕКТОРИЯ НАЧИНАЕТСЯ С ЭМОЦИЙ. В процесс вовлекаются миндалина, инсулярная кора и автономная система. Первые проявления — тревога, панические атаки, телесные фобии, необъяснимые соматические симптомы и обострение сенсорной уязвимости. Лишь потом наступает когнитивное падение.
Почему это происходит? Ответ прост и жесток: МОЗГ СТАРЕЕТ ТАМ, ГДЕ ОН БЫЛ СЛАБЕЕ ВСЮ ЖИЗНЬ. ЕСЛИ В МОЛОДОСТИ СЛАБЕЕ БЫЛА ПАМЯТЬ — СТАРЕНИЕ УДАРИТ ИМЕННО ТУДА. ЕСЛИ СЛАБЕЕ БЫЛИ СОЦИАЛЬНЫЕ ФУНКЦИИ — ОНИ ПОСТРАДАЮТ ПЕРВЫМИ. ЕСЛИ СЛАБЕЕ БЫЛА ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ РЕГУЛЯЦИЯ — ИМЕННО ОНА «ВЗОРВЁТСЯ» РАНЬШЕ ДРУГИХ.
ЕСТЬ ВТОРОЕ ПРАВИЛО: СТАРЕЕТ ПЕРВЫМ ТО, ЧТО НЕ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ. ПРИНЦИП «USE IT OR LOSE IT» РАБОТАЕТ ДО ПОСЛЕДНЕГО ВЗДОХА.
И ТРЕТЬЕ ПРАВИЛО: СТАРЕНИЕ — ЭТО ПРОДОЛЖЕНИЕ РАЗВИТИЯ, ТОЛЬКО В ОБРАТНОМ ПОРЯДКЕ.
Мозг созревает сзади наперёд, а деградирует спереди назад, причём не только анатомически, но и функционально. Таким образом, логическая дуга замыкается: мозг стареет в обратном порядке относительно своего созревания. То, что дозревает последним, разрушается первым... ибо последним дозревало то, что не имело достаточного вызова обстоятельств.
____________________
Мне кажется, что основные вопросы теории мы уже разобрали в этих 12-ти частях. Запомнить предлагаю следующее: Биохакинг не создаёт новых возможностей — он снимает ограничения защиты. Попытки искусственного стимулирования систем организма выглядят как идея поставить мотор на лошадь, чтоб та тащила телегу быстрее. Или как подлить керосина в двигатель для ускорения: на старте работает, а потом — сгорает всё. Мозг и тело эволюционно не оптимизированы на «максимум», они оптимизированы на «максимум безопасности».
Мы не должны побеждать природу — иногда нужно просто перестать ей мешать.
_______________
Я не хочу сказать этим, что нет техник или методов корректировать состояния, я обращаю внимание на то, что без очного приёма у профильного специалиста, при отсутствии медицинского образования у себя, вам не «вычислить», что из общей, пусть даже самой полезной информации, перекладывается на ваш частный случай. Вам не определить самостоятельно по словесному описанию где-то, что именно у вас… оптимальный путь – учить теорию самому и помогать врачу точнее и быстрее выявлять вашу проблему, принимать осознанные решения (польза \ риски) по предложенным лекарствам или другим методам лечения. Потратите время на обучение - сократите лишние походы по врачам и лишние тесты, то есть, сами повысите качество той медицинской помощи, которую вы получите. Кроме всего, ваше личное знание теории и понимания ряда границ биологии, вы перестанете выбрасывать деньги на покупку воздуха в баночке и начнёте разбираться, что из этого вообще реально и какой ценой.
Если кому-то интересно, то тема Онкологии лежит в виде цикла
https://www.facebook.com/media/set/?vanity=irinspring...

Ira Leon
12 тыс. — подписчики • 104 — подписки
Краткая информация
БИОГРАФИЯ
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.4...14914814&type=3

Read: Аbout_details

Профиль · Модель

Работает в Senior Advisor

Училась в Школа 132 Киев, Академика Глушкова, 28

Училась в Massachusetts Institute of Technology (MIT)

Училась в Columbia University

Училась в Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко

Живет в г. Нью-Йорк

Из г. Киев

На Facebook с: Ноябрь 2011 г.
Раздел "Актуальное"
Collection
Фото
События из жизни
Конфиденциальность · Условия использования · Реклама · Рекламные предпочтения · Файлы cookie ·
Публикации
Прикрепленная публикация
Другие публикации
Альбом "Как растёт мозг и как он умирает"
Ira Leon
добавила новое фото.
25 ноябрь в 22:03
·
ЧАСТЬ 13. ГДЕ ПРОХОДИТ ГРАНИЦА МЕЖДУ НОРМАЛЬНЫМ РАЗВИТИЕМ И ПАТОЛОГИЕЙ. Я прямо в первом предложении обращаю ваше внимание, что опишу я схему, и она не обязательно будет охватывать «портрет» всех или каждого жителя планеты, она будет описывать некое среднестатистическое большинство. Кроме всего, я в очередной раз напоминаю, что я лично не работаю ни с детьми, ни с подростками… моя группа - это возрастная нейродегенерация, поэтому мои описания остальных возрастов, это- чистая теория и житейский опыт наблюдений, это может расходится с практикой, то есть, клиницисты этого направления знают больше меня.
Кое-что из уже сказанного, будет повторяться в качестве обобщения и отправных точек.
0–2 года — МЛАДЕНЧЕСТВО. В первые два года жизни развитие ребёнка носит прерывистый и неравномерный характер. Моторика, сенсорные функции и внимание формируются «рывками»: периоды стремительного прогресса сменяются временными откатами, которые предшествуют новым скачкам.
Это естественный процесс. Младенец может внезапно освоить новые умения, при этом его внимание остаётся крайне кратковременным, а контроль над телом складывается постепенно и медленно. Таким образом, развитие в младенчестве не обязано быть ровным и линейным.
Важно помнить, что регрессии — временные откаты — сами по себе являются частью нормы. Например, ребёнок может на время «забыть» недавно освоенный навык, потому что его нервная система перегружена новым этапом. Это не признак болезни, а показатель того, что мозг активно перестраивается.
Во‑вторых, развитие младенца тесно связано с эмоциональной средой. Даже краткие моменты радостного взаимодействия — улыбка, голос, прикосновение — запускают мощные процессы созревания. Поэтому отсутствие отклика на лицо или голос взрослого не просто социальный симптом, а сигнал о возможной проблеме в базовой сенсорной интеграции.
В‑третьих, интересный факт: внимание у младенца действительно измеряется секундами, но именно эта «короткая вспышка» позволяет мозгу многократно повторять одно и то же действие, закрепляя его. То есть слабость внимания — это не дефицит, а особый механизм обучения.
Однако существуют признаки, которые требуют внимательного наблюдения. Если ребёнок плохо фиксирует взгляд, редко или очень бедно лепечет, долго не реагирует на лицо взрослого, это может указывать на необходимость дополнительного контроля.
Есть и более серьёзные сигналы, которые специалисты называют «красными флагами». К ним относятся отсутствие зрительного контакта к шести месяцам, отсутствие жестов к году, отсутствие лепета к 12–14 месяцам, выраженная вялость или, наоборот, чрезмерная жёсткость движений, а также утрата ранее освоенных навыков.
Главный критерий возможной патологии в этом возрасте заключается не в том, что ребёнок развивается медленнее сверстников, а в том, что он теряет уже приобретённые умения или не проявляет базовых сенсорных и социальных реакций. Именно эти признаки требуют особого внимания и могут служить поводом для консультации со специалистом.
То есть, потеря навыков — главный тревожный знак. В норме ребёнок может «отложить» умение, но не утрачивает его полностью. Если же исчезает уже освоенный навык (например, лепет или зрительный контакт), это всегда повод для обращения к специалисту.
Таким образом, младенчество — это время бурных скачков и временных откатов, где хаотичность развития является нормой. Но именно утрата или отсутствие базовых сенсорно‑социальных реакций отличает патологию от варианта нормы.
-------------------------
АУТИЗМ (ASD). Возраст проявления: первые признаки заметны уже в 12–18 месяцев.
Признаки: отсутствие зрительного контакта, слабая реакция на имя, отсутствие жестов и «игры как будто», задержка речи, повторяющиеся движения или необычные интересы.
______________
2–7 лет — РАННЕЕ ДЕТСТВО. В возрасте от двух до семи лет развитие ребёнка отличается выраженной асинхронностью. Это значит, что разные функции созревают в разное время и могут быть несбалансированы. Один ребёнок может демонстрировать отличную речь при слабой моторике, другой — выдающиеся двигательные навыки при задержке речевого развития, третий — сильное мышление при слабом внимании. Все эти варианты являются нормой и отражают естественное разновременное созревание нейронных сетей.
Тем не менее существуют состояния, которые находятся на границе нормы и требуют наблюдения. Например, ребёнок может узнавать буквы, но пока не соединять их в слова; может оставаться неуклюжим, но при этом постепенно улучшать координацию; может быть эмоционально нестабилен, но с заметным выравниванием по мере взросления. Такие проявления допустимы, если они сопровождаются динамикой развития.
Особое внимание следует уделять признакам, которые специалисты называют «красными флагами». К ним относятся отсутствие игры «как будто» к трём годам, отсутствие речи к четырём, неспособность узнавать знакомые предметы или лица (агнозия), отсутствие зрительного контакта, а также утрата ранее освоенных навыков. Эти признаки могут указывать на серьёзные нарушения и требуют профессиональной оценки.
Таким образом, раннее детство — это период яркой неравномерности, где дисбаланс между речью, моторикой, вниманием и мышлением является нормальным. Но отсутствие базовых форм игры, речи, узнавания и социальных реакций, а также регресс навыков — это уже сигналы возможной патологии.
Способность удерживать внимание даже на короткое время позволяет ребёнку постепенно переходить от хаотичных впечатлений к целенаправленной деятельности. В дошкольном возрасте внимание ещё очень нестабильно, но именно его постепенное удлинение делает возможным освоение чтения, письма и счёта. Если ребёнок не может удерживать фокус хотя бы несколько минут, ему будет трудно воспринимать инструкции и следовать учебному процессу.
Эмоциональная регуляция играет не меньшую роль. В раннем детстве ребёнок часто испытывает сильные перепады настроения, но постепенно учится их сглаживать. Это умение становится основой для взаимодействия с учителем и сверстниками, для способности ждать, слушать и выполнять задания. Без базовой эмоциональной устойчивости даже высокий интеллект не реализуется в школьной среде.
Таким образом, внимание и эмоциональная регуляция — это «скрытые» навыки, которые не всегда замечают родители, но именно они определяют готовность ребёнка к систематическому обучению.
Игра «КАК БУДТО» и речь считаются ключевыми маркерами именно потому, что они отражают переход ребёнка от чисто сенсорного и моторного опыта к символическому мышлению.
Воображаемая игра — когда ребёнок кормит куклу «как будто» или изображает врача — показывает, что он способен использовать символы и переносить значения: предмет становится «заместителем» чего‑то другого. Это первый шаг к абстрактному мышлению и к пониманию социальных ролей. Отсутствие такой игры к трём годам может указывать на трудности в формировании символической функции и социального взаимодействия.
Речь, в свою очередь, является не только средством общения, но и инструментом внутреннего мышления. К четырём годам ребёнок обычно уже активно использует слова для выражения желаний, эмоций и идей. Если речь отсутствует, это может свидетельствовать о серьёзных нарушениях в развитии коммуникации и когнитивных процессов.
Таким образом, именно эти два маркера — игра и речь — позволяют отличить временную задержку или асинхронность от более глубоких проблем. Они показывают, что ребёнок не просто растёт физически, но и осваивает базовые механизмы мышления и социального взаимодействия.
--------------------
7–12 лет. В возрасте от семи до двенадцати лет ребёнок вступает в школьный период, который характеризуется глубокой перестройкой внимания. Именно поэтому в норме возможны замедления в чтении и письме, частые отвлечения, перегрузка от учебных заданий, усталость от школы и слабость рабочей памяти. Эти проявления естественны и отражают адаптацию к новым когнитивным нагрузкам.
Перестройка внимания в школьном возрасте тесно связана с развитием рабочей памяти и будущей способностью к абстрактному мышлению. Рабочая память — это система, которая удерживает информацию «здесь и сейчас» для выполнения задач: например, ребёнок должен помнить начало предложения, пока пишет его конец, или удерживать в голове условие задачи, пока решает её. В возрасте от семи до двенадцати лет эта функция ещё очень уязвима, поэтому дети легко перегружаются и быстро устают.
Именно через постепенное укрепление рабочей памяти внимание становится более устойчивым. Ребёнок учится переключаться между задачами, удерживать несколько элементов одновременно и контролировать отвлечения. Эти навыки формируют основу для абстрактного мышления: способность рассуждать о вещах, которых нельзя увидеть напрямую, строить гипотезы, понимать символы и закономерности.
Таким образом, школьный возраст — это не просто время освоения чтения и письма, но и период, когда мозг учится управлять вниманием и рабочей памятью. Без этой перестройки невозможно дальнейшее развитие логики, анализа и абстрактных понятий, которые становятся ключевыми в подростковом и юношеском возрасте.
На границе нормы могут находиться такие признаки, как слоговое чтение, сохраняющееся до девяти лет, неясность и «туманность» эмоциональных реакций, а также трудности с концентрацией. При условии постепенного прогресса и улучшения эти особенности не являются патологией.
Однако существуют «красные флаги», требующие особого внимания. К ним относятся полное отсутствие улучшений в чтении, катастрофические трудности письма, тотальное отсутствие друзей, яркие и повторяющиеся поведенческие срывы, а также утрата ранее освоенных навыков. Эти признаки могут свидетельствовать о серьёзных нарушениях и требуют профессиональной оценки.
Таким образом, школьный возраст — это время, когда внимание и когнитивные функции проходят масштабную перестройку. Временные трудности с чтением, письмом и концентрацией естественны, но отсутствие прогресса, социальная изоляция или регресс навыков становятся важными сигналами возможной патологии.
----------------------
12–25. В возрасте от двенадцати до двадцати пяти лет мозг проходит подростковую и юношескую перестройку. Этот период отличается резкими перепадами внимания, эмоциональными «штормами», импульсивностью, склонностью к риску, поиском собственной идентичности и кризисами. Всё это полностью соответствует норме и отражает интенсивное созревание нейронных систем, особенно тех, что связаны с контролем эмоций и планированием.
На границе нормы могут находиться периодические провалы в концентрации, временные откаты в поведении или учёбе, а также нестабильность успеваемости. Эти проявления допустимы, если они не становятся постоянными и сопровождаются постепенным развитием.
Однако существуют признаки, которые специалисты относят к «красным флагам». К ним относятся устойчивые галлюцинации или бредовые идеи, утрата чувства реальности, полная социальная изоляция, глубокая апатия, сохраняющаяся более шести месяцев, а также стойкое саморазрушительное поведение. Эти проявления выходят за пределы возрастной нормы и требуют профессиональной помощи.
Таким образом, подростковый мозг — это пространство бурных перемен, где нестабильность и кризисы естественны, но утрата связи с реальностью, длительная апатия или разрушительные тенденции становятся важными сигналами возможной патологии.
Стоит добавить и про чувствительность к награде. Подростковый мозг особенно остро реагирует на похвалу, признание и успех. Поэтому поддержка и позитивное подкрепление играют ключевую роль в формировании устойчивой самооценки и мотивации.
Таким образом, внимание стоит уделять не только «красным флагам», но и тому, как подросток учится балансировать между эмоциональными всплесками и когнитивным контролем, как он строит социальные связи и реагирует на поддержку.
______________________
ШИЗОФРЕНИЯ. Типичный возраст начала: от позднего подросткового периода до ранней взрослости. У мужчин чаще — 18–25 лет, у женщин — 25–30 лет.
Редкие формы: раннее начало (до 13 лет) встречается крайне редко; позднее начало (после 40 лет) составляет около 20% случаев.
Ранние признаки: социальная изоляция, странные или необычные мысли, трудности с концентрацией, падение успеваемости, подозрительность, первые эпизоды галлюцинаций или бреда.
****
БИПОЛЯРНОЕ РАССТРОЙСТВО. Средний возраст начала: 15–25 лет. Возможные варианты, то есть, может проявляться в детстве (редко) или после 50 лет. Признаки: резкие перепады настроения, эпизоды эйфории и гиперактивности (мания/гипомания), сменяющиеся тяжёлой депрессией
*****
ДЕПРЕССИЯ (БОЛЬШОЕ ДЕПРЕССИВНОЕ РАССТРОЙСТВО). Средний возраст первого эпизода: около 26 лет по симптомам, около 31 года по диагнозу. Но: всё чаще диагностируется в подростковом возрасте благодаря лучшей осведомлённости. Признаки: стойкая грусть, потеря интереса, нарушения сна и аппетита, снижение энергии, мысли о самоубийстве.
ТРЕВОЖНЫЕ РАССТРОЙСТВА. Социальная тревожность: обычно начинается в подростковом возрасте (средний возраст — около 13 лет).
Специфические фобии чаще всего появляются в детстве (5–9 лет).
Паническое расстройство: стартует в позднем подростковом возрасте или в начале 20-х.
Генерализованное тревожное расстройство: чаще проявляется в юности или ранней взрослости, но может начаться и позже.
*****
Главная идея в том, что большинство тяжёлых психических заболеваний начинают проявляться в подростковом и юношеском возрасте, когда мозг проходит интенсивную перестройку. Исключение — аутизм, который заметен уже в раннем детстве.
_____________________
После тридцати лет наступает период, который можно условно назвать «плато». В норме он характеризуется стабилизацией психических процессов, замедлением темпа жизни, снижением потребности в новизне, увеличением доли рутины и уменьшением импульсивности. Это естественный этап, когда внимание и когнитивные функции становятся более устойчивыми, а поведение — более предсказуемым.
На границе нормы могут находиться такие проявления, как забывчивость без прогрессии, некоторое снижение скорости мышления или усталость от многозадачности. Эти особенности допустимы, если они не усиливаются со временем и не мешают повседневной деятельности.
Однако существуют признаки, которые специалисты относят к «красным флагам». К ним относятся прогрессирующая потеря памяти, резкое изменение личности, нарушение ориентации в пространстве или времени, регресс социальных навыков и невозможность планировать даже простые действия. Такие проявления выходят за пределы возрастной нормы и могут свидетельствовать о серьёзных нарушениях, требующих профессиональной оценки.
Таким образом, период после тридцати лет — это время относительной когнитивной стабильности, где умеренные замедления естественны, но прогрессирующие изменения памяти, личности или социальных функций становятся важными сигналами возможной патологии.
Период «плато» после тридцати лет играет ключевую роль в профилактике когнитивных нарушений, которые могут проявиться позже. Именно в это время формируются привычки и образ жизни, способные либо укрепить мозг, либо, наоборот, ускорить его изнашивание.
Регулярная умственная активность — чтение, обучение новым навыкам, решение задач — поддерживает пластичность нейронных сетей. Физическая активность улучшает кровоснабжение мозга и снижает риск сосудистых нарушений. Социальные связи и эмоциональная вовлечённость защищают от изоляции и депрессии, которые сами по себе являются факторами риска когнитивного снижения.
Специально для ипохондриков, я всё-таки повторюсь, что важно понимать, что умеренная забывчивость или снижение скорости мышления в этом возрасте естественны. Но именно сейчас закладывается «резерв» — способность мозга компенсировать будущие возрастные изменения. Люди, которые поддерживают разнообразие деятельности, сохраняют интерес к новому и заботятся о здоровье, в дальнейшем демонстрируют более устойчивое когнитивное функционирование.
******
Стимуляторы, воздействующие на внимание и память, создают иллюзию продуктивности, но фактически перегружают нейронные механизмы. Они ускоряют расход нейромедиаторных систем, нарушают баланс возбуждения и торможения, а при регулярном применении могут приводить к истощению когнитивного «резерва». Именно этот резерв — способность мозга компенсировать возрастные изменения — является главным защитным фактором от деменции.
Когда стимуляторы используются систематически, мозг работает «на пределе», что ускоряет износ синаптических связей и снижает их способность к восстановлению. В результате возрастные изменения, которые могли бы проявиться позже, приходят раньше: прогрессирующая забывчивость, снижение гибкости мышления, трудности с планированием.
ТАКИМ ОБРАЗОМ, УВЛЕЧЕНИЕ ФАРМАКОЛОГИЧЕСКОЙ «ПОДДЕРЖКОЙ» В ПЕРИОД КОГНИТИВНОГО ПЛАТО МОЖЕТ СТАТЬ ОДНИМ ИЗ ФАКТОРОВ БОЛЕЕ РАННЕГО РАЗВИТИЯ ДЕМЕНЦИИ.
Иными словами, именно в зрелом возрасте важно не искусственно форсировать умственную деятельность, а укреплять естественные механизмы — разнообразие задач, физическую активность, социальные связи и полноценный отдых. Это создаёт долговременный когнитивный резерв, который защищает мозг от преждевременного старения.
*******
В часть 14 попадёт КРИЗИС СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА, чтоб не удлинять эту часть бесконечно.))))
Продолжаю просить всех читать с части 1.

Вчера к вечеру закончила писать эту часть и тут, бац, получаю уведомление о выходе нового исследования, которое ломает наши представления о некоторых ключевых моментах… пришлось не только переписывать эту часть, но даже просить ChatGPT5.1 ткнуть меня носом, в каких предыдущих частях требуется срочно внести коррекцию.
Сразу отмечу, что для обывателей поправки не будут принципиальными и вряд ли обыватель вообще фиксирует подобные нюансы, но просто так, что мне потом не «прилетело» от товарищей, я исправления сделала и поэтому все, кто скопировал к себе тексты, должен их стереть и скопировать обновлённые просто потому, что ошибки они содержат и периоды созревания сетей несколько иные.
_______________________
Я в сотый раз объясню, что чатботы могут со мной поспорить по вопросу жёсткости формулировок и акцентов, которые я делаю, но поверьте, любой чатбот я очень быстро «ставлю на место». Чатботы получают информацию только из ИНТЕРНЕТА, им совершенно не известно, о чём в реальности говорят между собой профессионалы и сколько раз клиницисты опровергают теорию, которая не соответствует практике и даже наблюдениям. Клиницисты не пишут научных работ и тихо плюют на так называемый, мейнстрим.
Все обывательские «дайте прув» — это для первоклассников, которые учат новые слова, типа «прув» и «чатбот» и суют их в любой текст, в надежде произвести впечатление «продвинутого»… оставьте свои надежды, ничего кроме смеха, который возникает у взрослого, от умиления от хитрости ребёнка, это не вызовет.
Профессионалы с обывателями на равных не разговаривают, это – закрытая среда в совершенно любой области, в ней – своя иерархия авторитетов, и не совсем не та, какая вам видится, исходя из того, кого показывают по ТВ или кто там ведёт каналы в Ютубе… и поверьте, что знаменитому в народе, условному, дяде Васе прилетает от профессионалов, которые отличают пиар от реального вклада в развитие науки.
Мейнстрим научпОпы у нас в вещании в духе биологического оптимизма… распиаренный профессор становится узнаваемым не хуже звёзд Голливуда, создаёт стартапы, получает отчисления за рекламу… и всё это уже в зоне коммерции и очень больших денег.
Публично против таких выступать никто не полезет, потому что тут же получат обвинения в зависти, а миллионы фанатов забросают даже угрозами. То есть, мы с вами в зоне маркетинга, когда торгуют надеждой на чудесное исцеление, что стимулирует экономику страны, поэтому будет поддерживаться даже администрацией страны.
Кто падок на рекламу и не соображает, что речь уже не о покупке пылесоса, безусловно не отличит, что модные заявления просто противоречат эволюционным теориям биологии, поэтому обещаниям сбыться не суждено.
А поскольку сам никто изучать не хочет, он добровольно станет кроликом, и мы, конечно, скажем ему спасибо, потому что следующие поколения уже будут знать, как не надо)))).
_________________________
Вернёмся к теме публикации- 40–50 ЛЕТ. КРИЗИС СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА КАК ФАЗОВЫЙ ПЕРЕХОД МОЗГА. Долгое время мы думали, что между тридцатью и шестьюдесятью годами мозг живёт на устойчивом плато: синапсы медленно редеют, пластичность понемногу снижается, но в целом система стабильна. Когнитивные функции считались закреплёнными, а все «кризисы» — делом психологии, не биологии. Мы полагали, что нейронная архитектура меняется линейно — медленно и предсказуемо, — и что никаких резких переломов в сорок или пятьдесят лет не существует.
НО НОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ КЕМБРИДЖСКОЙ ГРУППЫ (MOUSLEY ET AL., 2025, DOI: 10.1038/S41467-025-65974-8) https://www.nature.com/articles/s41467-025-65974-8
МЕНЯЕТ КАРТИНУ ПОЧТИ РАДИКАЛЬНО. Учёные построили «нормативный» коннектом — карту связей мозга — от младенчества до глубокой старости. И выяснили, что развитие идёт не равномерно, а скачками — четырьмя крупными фазами перестройки: около 9, 32, 66 и 83 лет. Каждая из этих точек — узел НЕЙРОННОЙ НЕСТАБИЛЬНОСТИ, когда временные константы сетей меняются, а старые режимы связи буквально расплавляются, уступая место новым.
До тридцати лет мозг движется к максимальной ИНТЕГРАЦИИ: связи становятся всё длиннее, взаимодействие между отдалёнными зонами усиливается, система напоминает единый оркестр, где сигнал легко перепрыгивает из одной модальности в другую. Но примерно в тридцать два года этот рост завершается. Начинается ПЕРЕСТРОЙКА: глобальная интеграция постепенно снижается, а локальные — «внутриквартальные» — петли усиливаются. Мозг перестаёт быть сетью быстрого обмена и превращается в город с густыми кварталами и редкими мостами между ними.
Именно в этом контексте мы должны теперь понимать период сорока–пятидесяти лет. Это не начало старения, а СЕРЕДИНА ДЛИТЕЛЬНОГО ПЕРЕХОДА, идущего от пика интеграции (около 30) к следующей точке дезинтеграции (около 66). К сорока годам все основные сетевые сдвиги уже идут в фоновом режиме: длинные тракты теряют приоритет, короткие пути укрепляются, и информация всё чаще циркулирует в замкнутых локальных контурах.
Формально это повышает устойчивость — мозг становится менее уязвим к локальным повреждениям, — но цена этой устойчивости в замедленном переключении, в трудности перепрыгнуть через привычный модуль к новой идее или действию.
Вот почему мы чувствуем тот самый КРИЗИС. ДОФАМИНОВАЯ СИСТЕМА, уже с тридцати лет теряющая чувствительность рецепторов D1 и D2, больше не зажигается от новизны. Ошибки предсказания награды, reward prediction error, становятся редкими и вялыми. То, что раньше казалось вдохновением, теперь не вызывает отклика. Мозг работает в режиме СНИЖЕННОЙ РЕАКТИВНОСТИ: меньше сюрпризов, меньше всплесков, меньше риска. И это НЕ ПОЛОМКА, А БИОЛОГИЧЕСКАЯ СТРАТЕГИЯ САМОСОХРАНЕНИЯ.
С сетевой точки зрения кризис сорока–пятидесяти лет — момент, когда нарастающая модульность достигает психологического порога. Сети ещё способны к адаптации, но уже требуют для неё всё больших усилий. Мозг словно входит в зону «усталого равновесия»: он по-прежнему пластичен, но эта пластичность больше не спонтанна — она добывается усилием.
К этому добавляется то, что авторы исследования называют ИЗМЕНЕНИЕМ ВРЕМЕННЫХ КОНСТАНТ СЕТЕЙ. Связи, которые ранее обновлялись за секунды, теперь реагируют медленнее. Временные окна нейронной пластичности удлиняются, и всё, что требует быстрой перестройки, — новые навыки, новые отношения, новые ценности — воспринимается как неестественно трудное. То, что раньше происходило автоматически, теперь надо вытягивать сознанием.
На нейрохимическом уровне идёт сдвиг от ДОФАМИНА к СЕРОТОНИНУ. Если первый создаёт ощущение поиска и достижения, то второй — спокойствия и стабильности. Организм переходит из фазы экспансии в фазу сохранения. С точки зрения эволюции это логично: система, живущая в режиме вечного поиска, перегорает; та, что научилась удерживать, выживает и передаёт опыт. НО СУБЪЕКТИВНО ЭТО ПЕРЕЖИВАЕТСЯ КАК ПОТЕРЯ СМЫСЛА, КАК ТИХОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ.
К сорока годам уменьшается глобальная координация между ACC, OFC и DMN. Передняя поясная кора, которая раньше гасила тревогу и держала фокус на цели, работает экономнее. Орбитофронтальная кора, отвечавшая за оценку социальных последствий и будущего, медленнее перестраивает прогнозы. А сеть пассивного режима (DMN) становится гиперактивной: вместо гибких сценариев она зацикливает автобиографическую память, подкладывая под каждое решение тень прошлого. Вот почему кризис воспринимается как сумма ошибок, а не как новая точка роста.
Теперь нам ясно, что это НЕ ВСПЫШКА, А ФАЗОВЫЙ ПЕРЕХОД. Кризис среднего возраста — не психологическая слабость и не случайное совпадение стресса и усталости. Это СОПРЯЖЕНИЕ ДВУХ СКЛОНОВ: сетевой архитектуры, которая давно сместилась к модульности, и нейрохимии, которая начинает закреплять этот сдвиг биохимическими механизмами экономии.
Мы думали, что в сорок пять начинается спад. ТЕПЕРЬ ЯСНО: СПАД НАЧИНАЕТСЯ ЗАДОЛГО ДО ЭТОГО, А В ЭТОМ ВОЗРАСТЕ ОН ПРОСТО СТАНОВИТСЯ ВИДИМ. И ОДНОВРЕМЕННО ЭТО ПОСЛЕДНИЙ МОМЕНТ, КОГДА МОЖНО ПОВЕРНУТЬ ТРЕКТОРИЮ.
Мозг ещё достаточно гибок, чтобы перестроить сети, и уже достаточно жёсток, чтобы потребовать осознанного усилия. Именно поэтому кризис среднего возраста — НЕ КОНЕЦ ПЛАСТИЧНОСТИ, А ПОСЛЕДНИЙ ШАНС ЕЁ ИСПОЛЬЗОВАТЬ.МЕНЯЕТ
_____
Продолжение следует и даже с объяснением более глубинных причин болезней и старения

Ira Leon
12 тыс. — подписчики • 104 — подписки
Краткая информация
БИОГРАФИЯ
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.4...14914814&type=3

Read: Аbout_details

Профиль · Модель

Работает в Senior Advisor

Училась в Школа 132 Киев, Академика Глушкова, 28

Училась в Massachusetts Institute of Technology (MIT)

Училась в Columbia University

Училась в Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко

Живет в г. Нью-Йорк

Из г. Киев

На Facebook с: Ноябрь 2011 г.
Раздел "Актуальное"
Collection
Фото
События из жизни
Конфиденциальность · Условия использования · Реклама · Рекламные предпочтения · Файлы cookie ·
Публикации
Прикрепленная публикация
Другие публикации
Альбом "Как растёт мозг и как он умирает"
Ira Leon
добавила новое фото.
28 ноябрь в 17:40
·
Часть 15. ЧЕМ ОТЛИЧАЕТСЯ МУЖСКОЙ И ЖЕНСКИЙ МОЗГ? Возможно, для кого-то это станет откровением, но в реальности, сам мозг - ничем)))). Исследование Daphna Joel, 2015 (PNAS) — одно из самых известных, показало, что 90% людей имеют мозаику из «традиционно мужских» и «традиционно женских» признаков, а не два отдельных типа мозга. То есть, нет «мужского» и «женского» мозга.
А как же быть с генетическими отличиями? И тут уже интересно… У женщин две X-хромосомы, что даёт больше резервов для компенсации мутаций, более стабильное развитие. У мужчин: один X, значит выше вариативность, выше риск нейроразвитивных расстройств (СДВГ, аутизм), но и больше вероятность экстремальных значений (как негативных, так и позитивных). Можете сами поГуглить greater male variability hypothesis.
Но из школьной биологии мы помним, что пренатальные гормоны создают фундамент различий, а вот работа Knickmeyer и Baron-Cohen “Fetal testosterone and sex differences” (Early Human Development, 2006) показывает, что уровень тестостерона в утробе влияет ещё и на развитие нейронных связей то есть, закладывает основу для половых различий в мозге.
То есть, пренатальные гормоны действительно создают фундамент различий между мужским и женским мозгом, но это не вопрос поведения, а вопрос архитектуры нейросетей. Когда плод мужского пола подвергается воздействию высокого уровня тестостерона, его мозг начинает формироваться особым образом: усиливаются связи внутри каждого полушария, выстраивается более выраженный градиент от задних отделов к передним, а функции становятся более специализированными. Такая организация делает каждое полушарие более автономным и четко распределяет задачи между различными зонами.
В случае низкого уровня пренатального тестостерона, характерного для женского развития, мозг формируется иначе. Здесь акцент смещается на плотные межполушарные связи, что обеспечивает более сильную интеграцию сетей. Такая архитектура способствует более широкому взаимодействию между различными областями мозга.
Дополнительно, женский мозг демонстрирует более высокий базовый уровень чувствительности к окситоцину, что отражается в большей готовности к социальному взаимодействию и эмоциональной интеграции, хотя речь идет именно о нейросетевой архитектуре, а не о конкретных поведенческих проявлениях.
Таким образом, различия между мужским и женским мозгом закладываются ещё до рождения, и ключевую роль в этом играет уровень пренатального тестостерона. Эти различия проявляются не в том, как мы ведем себя, а в том, КАК УСТРОЕНЫ И ВЗАИМОДЕЙСТВУЮТ НАШИ НЕЙРОННЫЕ СЕТИ. (Я напоминаю, что это уже 15-я часть и надо прочесть все предыдущие, чтоб было ясно).
Для любителей ссылок и «пруфов»))))) Современные МРТ‑исследования:
В работе Wheelock et al., 2019 (Cerebral Cortex) показано, что у детей с более высоким уровнем фетального тестостерона наблюдаются усиленные внутриполушарные связи и более выраженная специализация функций.
Исследование Lombardo et al., 2012 (PNAS) демонстрирует, что пренатальный тестостерон влияет на развитие фронто‑париетальных сетей, формируя более сильный градиент от задних к передним областям.
В обзоре Baron‑Cohen et al., 2020 (Hormones and Behavior) подчёркивается, что низкий уровень тестостерона способствует более плотным межполушарным связям и интеграции сетей, а также связан с повышенной чувствительностью к окситоцину.
*****
Самое надёжное и подтверждённое различие между мужским и женским мозгом связано с паттернами связности. Об этом убедительно говорит исследование Ingalhalikar и коллег (PNAS, 2014).
Женские мозги демонстрируют больше межполушарных связей и более выраженную «горизонтальную» интеграцию. Их сети лучше работают в режиме объединения информации, а так называемая сеть пассивного режима (DMN) оказывается мощнее и активнее. Кроме того, у женщин сильнее развиты сети, отвечающие за социальное понимание. В функциональном плане это означает более глубокую интеграцию языка, эмоций и контекста, более сильную социальную интуицию и статистически подтверждённую устойчивость к многозадачности — не миф, а реальный эффект, выявленный в исследованиях.
Мужские мозги, напротив, характеризуются большим количеством связей внутри каждого полушария. У них более выражена фронто‑теменная специализация, быстрее работают маршруты моторики и пространственной обработки. Дополнительно укреплены сети, отвечающие за целенаправленную деятельность — так называемая фронто‑париетальная сеть (FPN). Функционально это проявляется в лучшей работе с локальными задачами, более сильных пространственных вычислениях, высокой точности моторных предсказаний и большем фокусе на одной цели.
Таким образом, различия в паттернах связности подтверждают: женский мозг лучше интегрирует информацию и социальные сигналы, а мужской — более эффективно решает локальные задачи и управляет пространством и моторикой.
Но, пожалуй, самое интересное здесь!!! СЕТЬ ПАССИВНОГО РЕЖИМА, ИЛИ DMN, РАБОТАЕТ ПО‑РАЗНОМУ У МУЖЧИН И ЖЕНЩИН, и это имеет большое значение. DMN считается фундаментом саморефлексии, эмпатии, социального мышления и понимания себя. Именно через неё мозг связывает внутренние переживания с внешним контекстом.
У женщин DMN проявляет себя активнее и оказывается сильнее интегрированным. Эта сеть лучше связывает эмоции с автобиографической памятью, что делает личный опыт более насыщенным и эмоционально окрашенным. Благодаря этому женский мозг чаще использует DMN для объединения чувств и воспоминаний, создавая более целостное восприятие себя и других.
У мужчин DMN устроен иначе. Его связь с лимбической системой слабее, а при выполнении задач он быстрее отключается, уступая место сетям, отвечающим за целенаправленную деятельность. Это снижает склонность к руминативности — длительному прокручиванию мыслей и эмоций — и делает работу мозга более прагматичной и сфокусированной на конкретных действиях.
Таким образом, различия в работе DMN отражают РАЗНЫЕ СТРАТЕГИИ ВНУТРЕННЕЙ ЖИЗНИ: ЖЕНСКИЙ МОЗГ ЧАЩЕ ИНТЕГРИРУЕТ ЭМОЦИИ И ПАМЯТЬ В ЕДИНЫЙ ПОТОК САМОПОНИМАНИЯ, А МУЖСКОЙ БЫСТРЕЕ ПЕРЕКЛЮЧАЕТСЯ НА ЗАДАЧИ И МЕНЬШЕ ЗАДЕРЖИВАЕТСЯ В СОСТОЯНИИ САМОРЕФЛЕКСИИ.
******
Вот вам ещё один сюрпризец! Эмоциональная регуляция тоже различается между мужчинами и женщинами, но не так, как часто думают. САМАЯ БОЛЬШАЯ ОШИБКА — СЧИТАТЬ ЖЕНЩИН БОЛЕЕ ЭМОЦИОНАЛЬНЫМИ. На самом деле, верно, другое: у них более сильные сети эмоционального опосредования, которые помогают управлять чувствами и возвращать равновесие.
У женщин связи между амигдалой и префронтальной корой выражены сильнее. Благодаря этому эмоциональное равновесие восстанавливается быстрее, физиологический стресс оказывается ниже при тех же внешних стимулах, а социальный анализ эмоций работает более тонко. Женский мозг чаще использует эти механизмы для интеграции эмоций в социальный контекст, что делает реакции более адаптивными и устойчивыми.
У мужчин картина иная. Их амигдала реагирует на угрозу сильнее, а переход в режим «бей или беги» происходит быстрее. Это обеспечивает высокую готовность к действиям, но одновременно повышает риск эмоциональной «глухоты» — не патологии, а склонности меньше замечать тонкие эмоциональные сигналы. Кроме того, у мужчин выше вероятность подавления эмоций, что делает их реакции более прагматичными, но менее гибкими в социальном плане.
Таким образом, различия в эмоциональной регуляции не сводятся к мифу о «женской эмоциональности». ЖЕНСКИЙ МОЗГ ЛУЧШЕ ИНТЕГРИРУЕТ ЭМОЦИИ И СНИЖАЕТ СТРЕСС, А МУЖСКОЙ БЫСТРЕЕ МОБИЛИЗУЕТСЯ НА УГРОЗУ, НО ЧАЩЕ ПОДАВЛЯЕТ ВНУТРЕННИЕ ПЕРЕЖИВАНИЯ.
***************
Ну, и наконец, моя любимая тема… а кто, господа, традиционно выигрывает тестирование IQ??? Ну, вот то-то же))))). Современные метаанализы подтверждают, что различия в когнитивных навыках между мужчинами и женщинами минимальны. Работы Джанет Шибли Хайд (2005–2019) показывают, что интеллект, память и математические способности в среднем одинаковы, а статистические тенденции связаны скорее с культурой, чем с биологией.
Тем не менее, существуют статистические тенденции. Женщины в среднем демонстрируют чуть более сильную вербальную память, лучше распознают эмоции и успешнее справляются с социальными и коммуникативными задачами. Мужчины, напротив, в среднем показывают немного лучшие результаты в ментальной ротации объектов, обладают более «монофокусным» вниманием и сильнее в пространственно‑моторных вычислениях.
Однако ключевой вывод заключается в том, что внутригендерные различия значительно больше, чем межгендерные. То есть различия между отдельными людьми внутри одной группы (мужчин или женщин) оказываются более значимыми, чем различия между группами в целом.
Таким образом, когнитивные способности не делятся строго по половому признаку, а формируются под влиянием множества факторов — от культурных условий до индивидуального опыта.
*******
Тем не менее, жизненный опыт наблюдений, всё же указывает не некоторые тренды в различиях.
Гормональные циклы у женщин меняют архитектуру мозга на протяжении всей жизни — это огромная и часто забываемая тема. Исследования с использованием fMRI показывают, что в течение одного менструального цикла функциональная связность между сетями может изменяться на величину до 10%. Эти изменения не случайны, они отражают динамическое влияние ключевых гормонов.
Эстроген усиливает пластичность мозга, улучшает память и повышает социальную чувствительность. В фазах, когда уровень эстрогена максимален, наблюдается более активная интеграция фронто‑париетальных сетей и улучшение когнитивных функций, связанных с обучением и вниманием.
Прогестерон усиливает работу сети пассивного режима (DMN), способствует более глубокому саморефлексивному состоянию и снижает склонность к рискованному поведению. Исследования показывают, что именно прогестерон модулирует функциональную связность в лимбических и медиальных префронтальных областях.
Тестостерон, присутствующий в меньших концентрациях у женщин, всё же играет роль: он усиливает решительность, фокус внимания и снижает уровень тревожности. Эти эффекты связаны с активацией фронто‑стриарных путей, отвечающих за целенаправленное действие.
Окситоцин усиливает социальное сканирование и чувствительность к эмоциональным сигналам. Его влияние особенно заметно в фазах цикла, когда социальное взаимодействие и эмпатия становятся более выраженными.
В отличие от женщин, У МУЖЧИН ГОРМОНАЛЬНЫЙ ФОН ЗНАЧИТЕЛЬНО СТАБИЛЬНЕЕ. ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО АРХИТЕКТУРА ИХ НЕЙРОСЕТЕЙ МЕНЕЕ ДИНАМИЧНА И НЕ ПРЕТЕРПЕВАЕТ ТАКИХ ВЫРАЖЕННЫХ ЦИКЛИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ.
ТАКИМ ОБРАЗОМ, ЖЕНСКИЙ МОЗГ ЖИВЁТ В РИТМЕ ГОРМОНАЛЬНЫХ ВОЛН, КОТОРЫЕ ПЕРЕСТРАИВАЮТ ЕГО ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ СЕТИ, ДЕЛАЯ АРХИТЕКТУРУ БОЛЕЕ ГИБКОЙ И АДАПТИВНОЙ.
Arélin et al. (2015). Progesterone mediates brain functional connectivity changes during the menstrual cycle. Frontiers in Neuroscience
Pritschet et al. (2019). Functional reorganization of brain networks across the human menstrual cycle. Nature Communications
Avila‑Varela et al. (2024). Whole‑brain dynamics across the menstrual cycle. npj Women’s Health
*******
Вот тут поговорим о результатах множества исследований, которые я опишу разом.
Мужской мозг чаще описывается как более специализированный. Его архитектура строится вокруг быстрых и чётких маршрутов, которые обеспечивают эффективность: фронто‑теменные сети работают как специализированные каналы, позволяя быстрее обрабатывать пространственную информацию, моторные задачи и целенаправленные действия. Такая организация делает мужской мозг особенно сильным в задачах, где требуется точность, скорость и фокусировка на одной цели.
Женский мозг, напротив, демонстрирует более интегрированную структуру. Его сети связывают разные модальности — язык, эмоции, память, социальное восприятие — в единый поток.
Исследования показывают, что у женщин больше межполушарных связей и более выраженная «горизонтальная» интеграция, что позволяет лучше объединять информацию из разных источников. Это проявляется в более сильной социальной интуиции, способности к многозадачности и интеграции контекста в когнитивные процессы.
Важно подчеркнуть, что оба варианта — эффективность и интеграция — эволюционно полезны. Специализация обеспечивает быструю реакцию и точность, интеграция — гибкость и социальную адаптацию. Вместе они создают баланс, благодаря которому человеческий вид способен справляться как с задачами выживания, так и с задачами социального взаимодействия.
*****
Современные методы нейровизуализации и даже глубокие модели машинного обучения подтверждают эти различия. Например, анализ данных UK Biobank (Yang et al., 2023) показал, что различия в структурной и функциональной связности мозга коррелируют с когнитивными особенностями: мужчины чаще демонстрируют преимущества в пространственной памяти, а женщины — в вербальной и социальной. Исследования с использованием fMRI и алгоритмов глубокого обучения (Ryali et al., 2024) выявили устойчивые паттерны различий в функциональной организации мозга, которые воспроизводятся в разных выборках.
Таким образом, ГЛАВНЫЙ ВЫВОД НЕЙРОБИОЛОГИИ ПОСЛЕДНИХ ЛЕТ МОЖНО ОПИСАТЬ ТАК: МУЖСКОЙ МОЗГ ОПТИМИЗИРОВАН ДЛЯ ЭФФЕКТИВНОСТИ, ЖЕНСКИЙ — ДЛЯ ИНТЕГРАЦИИ, И ОБА ВАРИАНТА ПРЕДСТАВЛЯЮТ СОБОЙ ВЗАИМОДОПОЛНЯЮЩИЕ СТРАТЕГИИ ЭВОЛЮЦИИ. То есть, современные данные по «coupling» и межсетевой динамике показывают, что мужская архитектура оптимальна для ТОЧНЫХ ЛОКАЛЬНЫХ задач, а женская — для СЛОЖНЫХ ИНТЕГРАТИВНЫХ И СОЦИАЛЬНЫХ ЗАДАЧ
-------------------
Но ПОЧЕМУ же тогда ЖЕНСКИЕ И МУЖСКИЕ МОЗГИ СТАРЕЮТ ПО-РАЗНОМУ?
Траектории старения мужского и женского мозга различаются гораздо сильнее, чем их развитие в молодости. И эти различия начинают проявляться раньше, чем принято думать — уже в возрасте 30–40 лет.
У женщин фундаментальным событием становится менопауза — один из крупнейших нейробиологических сдвигов в жизни. Работы Лизы Москони (Weill Cornell Medicine) показывают, что в течение 3–5 лет происходит резкое падение уровня эстрогенов и снижение прогестерона, меняется чувствительность к дофамину и ацетилхолину, фиксируется метаболический спад в префронтальной коре, передней поясной коре и гиппокампе. Эстроген считается самым мощным нейропротектором: его потеря ускоряет старение структур, отвечающих за память и внимание. Именно поэтому ЖЕНСКИЙ МОЗГ СТАРЕЕТ РЫВКОМ — переход в менопаузу запускает каскад изменений, которые резко меняют когнитивный профиль.
А у мужчин ситуация иная. Уровень тестостерона начинает снижаться постепенно — примерно на 1% в год после 30–35 лет. Это ведёт к медленному снижению дофаминовой активности, постепенному ослаблению мотивации и исполнительных функций, а также к повышению риска сосудистых изменений. Но в отличие от женщин, у мужчин не происходит резкого провала: ИХ МОЗГ СТАРЕЕТ ДРЕЙФОМ, А НЕ СКАЧКОМ.
То есть, ЖЕНСКИЙ МОЗГ СТАЛКИВАЕТСЯ С УСКОРЕННЫМ СТАРЕНИЕМ В РЕЗУЛЬТАТЕ ГОРМОНАЛЬНОГО РЫВКА, МУЖСКОЙ — С ПОСТЕПЕННЫМ ДРЕЙФОМ. ЭТИ РАЗЛИЧИЯ ОБЪЯСНЯЮТ, ПОЧЕМУ У ЖЕНЩИН ЧАЩЕ НАБЛЮДАЕТСЯ РЕЗКОЕ ИЗМЕНЕНИЕ КОГНИТИВНОГО СОСТОЯНИЯ В СЕРЕДИНЕ ЖИЗНИ, А У МУЖЧИН — БОЛЕЕ ПЛАВНОЕ СНИЖЕНИЕ ФУНКЦИЙ.
Дополню ещё рядом причин этого явления. У женщин две X‑хромосомы создают генетический резерв: мутации на одной копии могут компенсироваться другой. Это повышает устойчивость к нейродегенерации и объясняет более позднее начало некоторых заболеваний.
У мужчин одна X‑хромосома делает вариативность выше, но одновременно увеличивает риск расстройств, связанных с X‑сцепленными генами: аутизма, СДВГ, сосудистых деменций, болезни Паркинсона. Также хуже идёт восстановление после воспалительных процессов.
****
По сетевой организации…
Женская архитектура с большим количеством межполушарных связей и более интегрированным DMN делает сети устойчивее к локальным повреждениям. Если выпадает один узел, его чаще компенсируют другие.
Мужская архитектура с преобладанием внутриполушарных связей более узко специализирована. Поэтому локальное повреждение приводит к более заметному функциональному дефициту.
Вниманию любителей «профов»:
Dumitriu et al. (2010). Estrogen and the aging brain: synaptic plasticity and neuroprotection. Frontiers in Neuroendocrinology
Mosconi et al. (2017). Menopause impacts human brain structure, connectivity, energy metabolism, and amyloid-beta deposition. Scientific Reports
Ingalhalikar et al. (2014). Sex differences in the structural connectome of the human brain. PNAS
Arnold (2020). Sex chromosomes and brain: implications for disease. Annual Review of Neuroscience
*******
МИКРОГЛИЯ СТАРЕЕТ ПО‑РАЗНОМУ. Это новая и активно развивающаяся область исследований.
У мужчин микроглия — клетки иммунной системы мозга — стареет быстрее. Это ведёт к ранней потере пластичности, более высокому риску сосудистого повреждения, повышенной нейровоспалительной нагрузке и большей вероятности развития болезни Паркинсона.
У женщин ускорение микроглиальной активации начинается позже — после менопаузы. В молодости женский мозг оказывается более защищён, но в возрасте 50–60 лет старение ускоряется, и нейровоспалительные процессы становятся более выраженными.
СОСУДИСТЫЕ РАЗЛИЧИЯ У МУЖЧИНЫ УЯЗВИМЕЕ. Мужской мозг чаще сталкивается с микрососудистыми повреждениями, выше вероятность инсульта, быстрее прогрессирует гипертония и более выражен церебральный атеросклероз. Женщины до менопаузы находятся под сильной гормональной защитой сосудов: эстроген поддерживает их эластичность и снижает риск повреждений. Но после менопаузы эта защита исчезает, и примерно к 60–70 годам женские риски догоняют мужские.
Таким образом, различия в воспалительных и сосудистых механизмах дополняют картину старения мозга: мужчины более уязвимы к ранним нейровоспалительным и сосудистым нарушениям, а женщины сталкиваются с ускоренным старением после потери гормональной защиты.
---------
Вернёмся на секундочку к ключевой вещи различий DMN.
В возрасте от 45 до 60 лет женский мозг сталкивается с особенно заметными изменениями в работе смыслоходных сетей и сети пассивного режима (DMN). Именно в этот период сильнее страдает интеграция между ключевыми системами: снижается связность DMN, ослабевает coupling — согласованность между различными сетями, а также ухудшается связь гиппокампа с префронтальной корой. Эти процессы напрямую связаны с падением уровня эстрогена, который до менопаузы выполнял роль мощного нейропротектора и поддерживал метаболизм, пластичность и устойчивость сетей.
У мужчин деградация DMN происходит более плавно. Их мозг не сталкивается с резким гормональным рывком, поэтому изменения развиваются постепенно и линейно. В результате у женщин чаще наблюдаются эмоциональные и когнитивные «просадки» в возрасте 45–55 лет — резкие колебания в памяти, внимании и эмоциональной устойчивости. У мужчин же угасание идёт медленнее, но более равномерно, без выраженных скачков.
Таким образом, различия в динамике работы сетей и DMN становятся одним из ключевых факторов, объясняющих разные траектории старения мужского и женского мозга.
______________________
А вот теперь я попросила ChatGPT мне быстренько набросать списочек заболеваний с выраженными половыми различиями, и дальше я просто скопировала его ответ.
Женщины чаще болеют:
• Аутоиммунные заболевания: системная красная волчанка, ревматоидный артрит, множественная склероз (женщины в 2–9 раз чаще)
• Болезнь Альцгеймера: риск выше и течение тяжелее, особенно после менопаузы
• Депрессия и тревожные расстройства: встречаются чаще, особенно в периоды гормональных перестроек
• Мигрень: женщины страдают значительно чаще, особенно в репродуктивном возрасте
• Остеопороз: риск резко возрастает после менопаузы
• Астма: чаще развивается у женщин после 40 лет
**********
Мужчины чаще болеют:
• Сосудистые заболевания: инсульт, церебральный атеросклероз, сосудистые деменции
• Болезнь Паркинсона: риск выше у мужчин
• СДВГ (ADHD): чаще диагностируется у мальчиков и мужчин
• Аутизм: встречается чаще у мужчин
• Шизофрения: у мужчин начало заболевания наступает раньше и протекает тяжелее
• Инфекционные заболевания: мужчины более уязвимы к бактериальным инфекциям из‑за слабой иммунной реакции
-----------------
Я снова напомню о новой работе https://www.nature.com/articles/s41467-025-65974-8
И обращу ваше внимание в третий раз, что «Кризис среднего возраста» — это не топологический перелом коннектома, а в первую очередь гормональный, нейромедиаторный и социальный кризис, происходящий внутри большой структурной эпохи 32–66, а а пол/гендер выступает скорее как ко-вариат, чем как фактор, полностью меняющий картину.
Так что их этой самой работы прямо следует, что Структурные “эпохи” мозга в целом общие для мужчин и женщин. Различия между полами — не столько в наличии/ отсутствии каких фаз, сколько в деталях скорости, уязвимости и рисков заболеваний внутри каждой фазы.
Принципиально новое исследование меняет само наше представление, потому что оказывается, что мозг живёт эпохами, а не плавной линией роста, развития, созревания, плато и обвала, как мы привыкли описывать.
******
Ещё раз подчёркиваю, что в предыдущие главы уже внесены некоторые замечания, который всплыли после этой статьи, поэтому, рекомендую обновить текст, если вы его копировали.
******
По поводу развития пренатальных гормонов, напомниаю публикацию в агусте с интервью Нирао Шах (Профессор психиатрии и поведенческих наук (основные лаборатории и клинический трансляционный нейронаучный инкубатор), нейробиологии и, по совместительству, акушерства и гинекологии.) https://www.facebook.com/irinspring/posts/p...WiEPsEXSiuU9unl

Ira Leon
12 тыс. — подписчики • 104 — подписки
Краткая информация
БИОГРАФИЯ
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.4...14914814&type=3

Read: Аbout_details

Профиль · Модель

Работает в Senior Advisor

Училась в Школа 132 Киев, Академика Глушкова, 28

Училась в Massachusetts Institute of Technology (MIT)

Училась в Columbia University

Училась в Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко

Живет в г. Нью-Йорк

Из г. Киев

На Facebook с: Ноябрь 2011 г.
Раздел "Актуальное"
Collection
Фото
События из жизни
Конфиденциальность · Условия использования · Реклама · Рекламные предпочтения · Файлы cookie ·
Публикации
Прикрепленная публикация
Другие публикации
Альбом "Как растёт мозг и как он умирает"
Ira Leon
добавила новое фото.
30 ноябрь в 14:04
·
Часть 16. ЧТО ДАЮТ «ПРАКТИКИ»? Идею попробовать ответить на этот вопрос подала Алёночка (Алёна Олемская). Начну с конца, результат зафиксирован у ВСЕХ, кто посвятил этому 8 недель и больше, эффект заметно растёт с количеством дней\ месяцев\ лет практики и в буддийский или тибетский монастырь сдаваться необязательно, но у монахов результаты, разумеется, удивительные))). Сходу предупрежу, что слово «медитация» не совсем корректное, но будет употребляться за неимением лучшего, точнее, всем известного.
Что улучшилось в результате практик, так это когнитивная регуляция. То есть, способность удерживать фокус, внимание, регулировать эмоции под задачей, оставаться в «рабочем режиме».
На что не повлияло? Нет роста общего интеллекта, нет роста творческих способностей, не проявились таланты, которых не было до практик. Собственно, вы можете и сами посмотреть, что Индия и Китай экономически не процветали столетиями несмотря на то, что в основном, это их практики в основе всех остальных. Поэтому, то, что «ума не добавляет», можно принять за факт. И тогда вопрос зачем тратить на них время…
Вот теперь начну подробно рассказывать про мета-исследование, суммарно в них более 500 человек (527 участников) (некоторые исследования включали 12 человек, некоторые 40, некоторые 20). Опытные медитаторы: 150 человек, Новички: 200 человек, Контрольные группы 150+ человек, называется оно Функциональная нейроанатомия медитации: обзор и мета‑анализ 78 исследований функциональной нейровизуализации, вот его оригинал https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/27032724/
Процитирую в переводе вступление, написанное исследователями: «Медитация представляет собой семейство психических практик, охватывающее широкий спектр техник, использующих специфические ментальные стратегии. Мы систематически проанализировали 78 исследований функциональной нейровизуализации (fMRI и ПЭТ), посвящённых медитации, и применили метод оценки вероятности активации для мета‑анализа 257 пиковых фокусов из 31 эксперимента с участием 527 человек.
Мы выявили надёжно различимые паттерны активации и деактивации мозга для четырёх распространённых стилей медитации (сосредоточенное внимание, повторение мантры, открытое наблюдение и сострадание/любящая доброта), а также предполагаемые различия для трёх других (визуализация, сенсорное отстранение и практики недвойственного осознавания). В целом, различимые паттерны активации согласуются с психологическими и поведенческими целями каждой практики.
Некоторые области мозга последовательно вовлекаются при различных техниках — включая инсулярную кору, пред-/дополнительные моторные коры, дорсальную переднюю поясную кору и фронтополярную кору, — однако совпадение является скорее исключением, чем правилом.
Предварительный мета‑анализ величины эффекта показал средние значения как для активаций (d=0,59), так и для деактиваций (d=-0,74), что УКАЗЫВАЕТ НА ПОТЕНЦИАЛЬНУЮ ПРАКТИЧЕСКУЮ ЗНАЧИМОСТЬ. Наш мета‑анализ подтверждает нейрофизиологическую различимость медитативных практик, но также выявляет множество методологических проблем и намечает направления для будущих исследований.»
*****
Это исследование — крупнейший мета‑анализ нейровизуализации медитации, показавший, что разные стили медитации активируют и деактивируют различные области мозга. Авторы: Kieran C. R. Fox и коллеги (Университет Британской Колумбии, McGill, Max Planck Institute и др.) опубликовано в Журнале: Neuroscience & Biobehavioral Reviews (2016).
Я не буду описывать всё, возьму сразу самые эффективные, то есть те четыре стиля медитации, которые показали надёжно различимые паттерны активации/деактивации мозга:
1. Сосредоточенное внимание (focused attention)
2. Повторение мантры (mantra recitation)
3. Открытое наблюдение (open monitoring)
4. Сострадание/любящая доброта (compassion/loving-kindness)
Не знаю, что удивит вас, а вот меня больше всего поразило, что результаты по паттернам настолько разные при разных практиках, что действительно не корректно использовать слово медитация повсеместно. Сразу скажу, что для людей, которые никогда подобного не практиковали, не всё вообще будет понятно в этом тексте, подобный опыт трудно верно описывать словами.
*****
Сначала я объясню, что это за практики и откуда взялись изначально.
СОСРЕДОТОЧЕННОЕ ВНИМАНИЕ (FOCUSED ATTENTION) Эта практика уходит корнями в ранний буддизм и индуизм. В классических текстах она описывается как саматха — «успокоение ума». Основная цель — удерживать внимание на одном объекте (чаще дыхание, мантра или визуальный знак). В буддийских школах сосредоточенное внимание считалось подготовительным этапом к более глубоким практикам прозрения (випассана). В индуистских традициях оно использовалось для концентрации на божестве или священном символе. Практикуется в буддийских школах (тхеравада, дзен, тибетский буддизм), а также в индуистских традициях йоги. В современном контексте — в программах mindfulness и когнитивной терапии, где дыхание или точка фокуса используется для тренировки устойчивости внимания.
ПОВТОРЕНИЕ МАНТРЫ (MANTRA RECITATION). Мантры — это древние сакральные формулы, появившиеся в ведической культуре Индии более трёх тысяч лет назад. Их считали носителями вибрации, способной очищать сознание и соединять человека с божественным. В индуизме и тантрическом буддизме повторение мантры стало самостоятельной практикой, где ритм и звук играют ключевую роль. В медитативном контексте мантра служит якорем для внимания и способом стабилизировать ум. Широко распространено в индуизме (джапа‑йога), в тантрическом и тибетском буддизме, а также в сикхизме. В западной среде — трансцендентальная медитация ™, где мантра стала центральной техникой.
ОТКРЫТОЕ НАБЛЮДЕНИЕ (OPEN MONITORING). Эта практика связана с буддийской випассана и современным понятием «осознанности» (mindfulness). В отличие от сосредоточенного внимания, здесь нет одного объекта: практикующий наблюдает всё, что возникает — мысли, эмоции, телесные ощущения — без оценки и вовлечения. В раннем буддизме это рассматривалось как путь к прозрению: видеть непостоянство и природу явлений напрямую. В XX веке именно эта практика стала основой для программ осознанности в клинической психологии. Основная практика в буддийской випассане и дзен. В современном мире — это ядро программ осознанности (mindfulness-based stress reduction, mindfulness-based cognitive therapy), где наблюдение без оценки используется для снижения стресса и профилактики рецидивов депрессии.
СОСТРАДАНИЕ / ЛЮБЯЩАЯ ДОБРОТА (COMPASSION, LOVING-KINDNESS). Эта практика известна как метта‑бхавана в палийской традиции. Её корни — в раннем буддизме, где развитие доброжелательности и сострадания считалось необходимым для духовного прогресса. Практикующий сознательно вызывает чувство тепла и направляет его сначала к себе, затем к близким, нейтральным людям и даже к тем, кто вызывает трудности. В махаянском буддизме сострадание стало центральной добродетелью бодхисаттвы, а в современном контексте практика используется для укрепления эмпатии и социальной связи. Практикуется в буддийской традиции метта‑бхавана (тхеравада), в махаяне и тибетском буддизме как развитие бодхичитты (сострадательного намерения). В современном контексте — в клинических и образовательных программах (например, Compassion Cultivation Training в Стэнфорде).
Эти четыре стиля были систематизированы не в древности, а в современной научной литературе. В буддийских текстах практики описывались разрозненно: саматха (сосредоточение), джапа (мантра), випассана (наблюдение), метта (любящая доброта). Современные исследователи (в частности, Kieran Fox и коллеги в мета‑анализе 2016 года) объединили их в четыре «основных стиля» для нейровизуализационных исследований. Такое выделение сделано ради операциональной ясности: чтобы сравнивать разные задачи в сканере и сопоставлять их с активацией мозга.
То есть, это искусственно выделенные упражнения, при выполнении которых, лучше всего исследовать происходящее в мозге в момент выполнения.
******
Теперь поподробнее расскажу, как проходили измерения и как был разработан план исследования.
В типичном протоколе СОСРЕДОТОЧЕННОЕ ВНИМАНИЕ участникам давали чёткую опору для фокуса: дыхание, ощущение в области ноздрей, точку на экране или простой звуковой стимул. Инструкции были короткими и конкретными: удерживать внимание на выбранном объекте, мягко возвращать фокус при отвлечении, не вступать в анализ.
Часто использовали блочную схему: блоки «медитации» чередовались с контролем (спокойное отдыхающее состояние, пассивный просмотр, иногда лёгкая когнитивная задача), чтобы выделить специфический вклад именно поддержания фокуса. Для проверки устойчивости применяли внешние отвлечения (редкие звуки, мелькание), фиксируя, как мозг подавляет их влияние.
Измерения стабильно показывали рост сигналов в системах контроля и поддержания цели: дорсальная передняя поясная кора (конфликт‑мониторинг и корректировка внимания), пред‑ и дополнительная моторные коры (планирование и поддержание намерения), а также лобные зоны, вовлечённые в устойчивое удержание правила.
Часто наблюдалась деактивация узлов сети пассивного режима (особенно задняя поясная кора), что интерпретируют как снижение самореференциального блуждания ума. Чем дольше опыт, тем отчетливее контраст между «фокусом» и «рассеиванием»: активные узлы контроля вверх, самореферентные — вниз.
*****
ПРАКТИКА ПОВТОРЕНИЕ МАНТРЫ. Здесь задача задаётся как ритмическое, непрерывное внутреннее проговаривание слога/фразы (часто нейтральной фонетики, реже религиозного содержания). Участников просили сохранять темп, минимизировать образные ассоциации и удерживать равномерное внимание на звуковой форме. В сканере протоколы были блочными: периоды «мантры» чередовались с контролем — дыхание без вербализации, пассивный отдых или простая сенсорная фиксация. В некоторых экспериментах включали условия «молчаливого чтения» или «счёта» для разграничения чисто вербальной петли от медитативной выразительности.
Результаты указывали на активизацию систем, поддерживающих последовательность и внутреннюю речь: фронтополярные отделы (высокоуровневое удержание намерения и переключение стратегий), инсулярная кора (интероцептивный мониторинг и устойчивое самонаблюдение внутреннего состояния), а также компоненты моторно‑речевой петли при соблюдении темпа.
Параллельно снижалась активность сетей внешнего внимания и ряда ассоциативных зон, если задача была действительно «узкой» и не втягивала визуальные или семантические образы. В хорошо контролируемых протоколах отделить мантру от «просто внутренней речи» удавалось именно по сочетанию интероцептивного включения и более выраженной деактивации саморассказа (узлы сети пассивного режима).
***********
ПРАКТИКА ОТКРЫТОЕ НАБЛЮДЕНИЕ. Инструкция принципиально другая: не фиксировать внимание на одном объекте, а регистрировать возникающие ощущения, мысли и импульсы с не‑реактивной, незалипающей позициией. В сканере это выглядело как чередование блоков «открытого мониторинга» и нейтрального контроля (спокойное отдохновение, пассивная фиксация на дыхании, иногда простая сенсорная задача). Чтобы проверить именно «открытость», вводили непредсказуемые сенсорные события (звуки, лёгкие визуальные стимулы) и смотрели, как меняется реактивность — не подавляется ли она слишком сильно и не превращается ли задача в скрытое «сосредоточение».
Активации чаще всего проявлялись в инсулярной коре (тонкая настройка на текущие телесные и эмоциональные сигналы), передней поясной коре (мониторинг конфликта и регуляция), а также в зонах, поддерживающих контекстное отслеживание без навязчивой фиксации.
Важный маркер — умеренная деактивация самореферентных узлов при отсутствии сильного подавления сенсорных систем: мозг остаётся «открытым», но не вовлекается в цепочки оценивания и нарратива. В продвинутых выборках наблюдали более гибкий, «менее точечный» паттерн активаций: вместо одного доминирующего узла — сеть регуляции, удерживающая широкое поле восприятия.
ПРАКТИКА СОСТРАДАНИЕ/ЛЮБЯЩАЯ ДОБРОТА. Задача формулировалась через намеренное взывание доброжелательного, тёплого аффекта и направленного сострадания. Участникам давали конкретные «мишени»: сначала близкий человек, затем нейтральный, затем трудный; иногда — собственное «я». Часто использовали фразы (метта‑формулы) и визуальные праймы (фотографии лиц, слова, иногда короткие социальные сценарии). Блоки «сострадания» сравнивались с контролем: нейтральное размышление, пассивное наблюдение, иногда — задачки на эмпатию без аффективного компонента, чтобы отличить «тепло и благожелательность» от чисто когнитивной перспективы.
Измерения показывали устойчивое вовлечение инсулы (аффективная эмпатия и интероцепция), передней поясной коры (эмоциональная регуляция, мотивационный компонент), а также высоколобных зон, связанных с социальным прогнозированием и удержанием намерения помогать (включая фронтополярные отделы).
В отличие от сосредоточенного внимания, узлы сети пассивного режима подавлялись менее резко, если задача включала рефлексивный компонент о другом человеке; однако общий тренд — снижение саморассказа в пользу направленного, «тёплого состояния». В некоторых протоколах дополнительно измеряли поведенческие исходы (готовность к помощи, точность распознавания эмоций), подтверждая, что аффективная настройка сопровождается функциональным усилением соответствующих нейросетей.
*******
Эти четыре практики объединяет то, что они задействуют общее ядро мозговых структур: инсулярную кору, переднюю поясную кору и пред‑ или дополнительные моторные области. Эти зоны отвечают за интероцепцию, мониторинг, удержание намерения и корректировку внимания, и именно они регулярно активируются независимо от выбранного стиля медитации.
Различия проявляются в целях каждой практики. При сосредоточенном внимании акцент делается на подавлении отвлекающих стимулов и удержании одной опоры, что сопровождается более выраженной деактивацией самореферентных сетей. Повторение мантры формирует устойчивое ритмическое намерение и создаёт интероцептивную рамку внутренней речи, отличающуюся от обычного мысленного проговаривания. Открытое наблюдение разворачивает широкое поле восприятия и снижает оценочную реактивность без узкой фиксации на одном объекте. А практика сострадания и любящей доброты усиливает аффективно‑эмпатические сети и механизмы регуляции, сохраняя направленность на другого человека.
*********
Что касается источников набора участников для разных стилей медитации, то они были достаточно разнообразны. Для практики сосредоточенного внимания (Focused Attention) испытуемых привлекали из курсов анапаны в буддийской традиции, из программ снижения стресса на основе осознанности (MBSR), а также из йогических курсов концентрации. Открытое наблюдение (Open Monitoring) изучалось на выборках из дзэн‑центров, ретритов випассаны и светских программ mindfulness. Практика любящей доброты и сострадания (Loving‑Kindness, Compassion) исследовалась на участниках центров метта‑медитации, в рамках программы Compassion Cultivation Training (разработанной в Стэнфорде), а также на тибетских ретритах тонглен.
ЦЕНТРАЛЬНЫЙ ВЫВОД: МОЗГ НОВИЧКА РЕАГИРУЕТ НА МЕДИТАТИВНЫЕ ПРАКТИКИ ТАК ЖЕ, КАК МОЗГ ОПЫТНОГО ПРАКТИКУЮЩЕГО — но слабее. Направление изменений одинаковое, а масштаб различается. Это уникально тем, что обычно навыки полностью различаются у новичков и экспертов. Но в медитации эффект работает сразу — просто растёт по амплитуде с опытом.
******
Исследования применения медитативных практик при синдроме дефицита внимания с гиперактивностью показывают положительные, но ограниченные результаты. Наиболее интересным направлением оказалось влияние медитации на когнитивные и поведенческие показатели. В ряде работ было продемонстрировано улучшение устойчивого внимания, повышение эффективности рабочей памяти, снижение импульсивности и уменьшение выраженности эмоциональных реакций. Дополнительно отмечалось более точное восприятие времени и уменьшение количества ошибок в тестах на непрерывное выполнение заданий (Continuous Performance Test, CPT).
При этом важно подчеркнуть, что практика способна усиливать действие фармакологических препаратов, улучшать регуляцию поведения и снижать выраженность симптомов. Наибольшая польза наблюдается у взрослых пациентов, тогда как у детей результаты менее выражены. Кроме того, медитация оказывается более эффективной при лёгкой и средней форме расстройства, чем при тяжёлых проявлениях.
Таким образом, медитация не устраняет сам диагноз и не делает человека «не‑ADHD», однако способствует уменьшению симптоматики и улучшает способность управлять задачами и повседневной деятельностью.
*************
Вопрос о том, делает ли медитация людей «успешными», требует уточнения. Данные исследований показывают, что успех, связанный с практикой, не обусловлен ростом IQ или интеллектуальных способностей в привычном понимании. Он достигается за счёт других факторов: способности длительно удерживать внимание, снижения внутреннего когнитивного шума, уменьшения тревожности перед выполнением задач, сокращения прокрастинации, лучшего контроля эмоций, снижения конфликтности и улучшения качества сна и восстановления.
Эти эффекты особенно значимы для профессиональных групп, работающих в условиях высокой нагрузки и стресса: программистов, врачей, студентов, руководителей, творческих специалистов, трейдеров и всех, кому необходим непрерывный фокус. Реальные исследования на выборках врачей, солдат, студентов и учителей подтверждают рост концентрации и снижение эмоционального выгорания.
Опытные практикующие не становятся «умнее» в смысле повышения интеллекта. Однако у них наблюдается более высокая способность решать задачи без эмоционального шума, меньше ошибок при многозадачности, лучшее удержание сложных инструкций, меньшая реактивность на стресс, снижение тревожности и катастрофизации, уменьшение внутреннего диалога и более высокая устойчивость к боли. Всё это делает работу продуктивнее, но не связано с ростом интеллектуального уровня.
Самый честный итог заключается в том, что медитация не превращает человека с низкими когнитивными способностями в гения, не делает ученика математиком и не превращает тяжёлую форму ADHD в успешное управление. Она не создаёт сверхэффективных «коммандос». Вместо этого практика снижает внутренний шум, стабилизирует внимание, делает эмоции более управляемыми, слегка усиливает рабочую память, уменьшает стресс, улучшает сон, повышает устойчивость поведения и способность работать под давлением. По сути, медитация укрепляет исполнительные функции, позволяя человеку лучше использовать уже имеющиеся ресурсы.
В реальной жизни это выражается в доказанных улучшениях: росте продуктивности и стрессоустойчивости, снижении конфликтности и прокрастинации, уменьшении многозадачности в её деструктивной форме, улучшении качества сна и снижении усталости, уменьшении эмоциональной реактивности, повышении субъективного чувства счастья, сокращении когнитивных ошибок и даже снижении аварийности у пилотов и военных. Кроме того, практика уменьшает риск эмоционального выгорания. Эти эффекты подтверждены рандомизированными контролируемыми исследованиями и крупными когортными наблюдениями.
Итог можно выразить одной фразой: медитация не делает людей умнее, но делает работу мозга более управляемой, что существенно помогает в реальной жизни, особенно тем, кто сталкивается с проблемами внимания, тревожности и стресса.
******
Есть убедительные данные из рандомизированных контролируемых исследований (RCT), что медитация помогает врачам, студентам и военным снижать стресс, повышать концентрацию и уменьшать риск выгорания.
В 2024 году в JAMA Network Open опубликовано РКИ с участием 129 практикующих врачей, где программа дыхательных техник и медитации Sudarshan Kriya Yoga значительно снизила показатели стресса, тревожности и депрессии по шкале DASS‑42. В другом исследовании на академических врачах применение трансцендентальной медитации уменьшало симптомы выгорания и депрессии.
В 2025 году в Frontiers in Psychology проведено РКИ с участием университетских студентов: восьминедельная программа mindfulness снизила академический стресс и уровень выгорания, одновременно повысив психологическую устойчивость. Дополнительно систематический обзор и мета‑анализ показали, что mindfulness‑интервенции эффективно предотвращают и уменьшают выгорание у студентов медицинских факультетов.
В последние годы проведено несколько программ для армии США и спецподразделений. Отчёт RAND (2025) показал, что mindfulness‑тренинги повышают устойчивость к стрессу, концентрацию и способность поддерживать высокую производительность в условиях давления. Исследования в военных академиях и специальных операционных силах также подтвердили снижение импульсивности и улучшение когнитивной устойчивости.
**********
Таким образом, можно утверждать, что медитация проявляет себя как навык, доступный на любом уровне подготовки. Даже начинающие практикующие демонстрируют те же нейрофизиологические направления изменений, что и опытные — СНИЖЕНИЕ АКТИВНОСТИ СЕТИ ПАССИВНОГО РЕЖИМА (DMN) И ПОВЫШЕНИЕ ВОВЛЕЧЁННОСТИ ПЕРЕДНЕЙ ПОЯСНОЙ КОРЫ, ПРЕФРОНТАЛЬНЫХ ОБЛАСТЕЙ И ИНСУЛЫ. Разница заключается лишь в амплитуде: у новичков эффект в два–четыре раза слабее, но качественно совпадает с результатами многолетних практиков. Это подтверждает универсальность медитации и её градуируемый характер: интенсивность изменений нарастает с опытом, но базовый механизм включается уже на ранних этапах обучения.
В когнитивной сфере это выражается в том, что даже краткосрочные курсы дают заметное улучшение устойчивости внимания: человек быстрее возвращает фокус после отвлечения и дольше удерживает его на задаче. Рабочая память также начинает функционировать более эффективно — увеличивается способность удерживать несколько элементов информации без перегрузки.
Эмоциональная регуляция становится более доступной: снижается импульсивность, уменьшается тревожность перед выполнением задач, реакции на стресс становятся менее разрушительными.
С ростом опыта эти изменения усиливаются: у практиков с тысячами часов занятий наблюдается более выраженное подавление внутреннего диалога, меньше ошибок при многозадачности, лучшее удержание сложных инструкций и более высокая устойчивость к боли.
Но принципиально важно, что базовый механизм включается уже на ранних этапах — это делает медитацию не элитарной практикой для монахов, а доступным инструментом для любого человека, который хочет улучшить саморегуляцию и продуктивность.
____________________
В когнитивных исследованиях действительно использовались стандартные тесты, чтобы проверить, как медитация влияет на внимание, рабочую память и регуляцию поведения у новичков и опытных практиков.
Continuous Performance Test (CPT). Этот тест измеряет способность удерживать внимание и быстро реагировать на целевые стимулы. У новичков после коротких курсов медитации фиксировалось снижение количества ошибок пропуска и ложных тревог, а у опытных практиков эффект был выражен сильнее, что отражает градуируемость навыка.
Stroop Test. Классический инструмент для оценки когнитивного контроля и подавления автоматических реакций. Медитирующие показывали более высокую точность и меньшую задержку при переключении между конфликтными стимулами. У новичков улучшения были умеренными, но статистически значимыми; у опытных — более устойчивыми и выраженными.
n‑back Test. Используется для оценки рабочей памяти и способности обновлять информацию в реальном времени. После тренинга mindfulness даже у начинающих участников отмечалось повышение точности выполнения заданий, а у опытных практиков — более высокая скорость и меньше ошибок при увеличении сложности (2‑back, 3‑back).
Эти данные подтверждают, что базовые механизмы включаются уже на ранних этапах практики, а сила эффекта возрастает с опытом. Таким образом, медитация работает как универсальный и градуируемый навык: новичок получает заметные улучшения, а многолетний практик — более мощные и устойчивые изменения.
Есть несколько показательных примеров RCT‑исследований, где когнитивные тесты применялись именно к студентам и врачам, чтобы проверить влияние медитации на внимание, рабочую память и регуляцию поведения.
СТУДЕНТЫ. В университетских выборках использовали n‑back для оценки рабочей памяти: после восьминедельных программ mindfulness студенты выполняли задания точнее и с меньшим количеством ошибок, особенно на уровнях 2‑back и 3‑back.
В тестах Stroop отмечалось более быстрое подавление автоматических реакций и меньше ошибок при переключении между конфликтными стимулами.
В Continuous Performance Test (CPT) студенты после курса медитации допускали меньше пропусков и ложных тревог, что отражало рост устойчивости внимания.
ВРАЧИ. В клинических РКИ на врачах применяли CPT и Stroop: после программ осознанности снижалось количество ошибок, а время реакции становилось более стабильным.
Дополнительно фиксировалось уменьшение эмоциональной реактивности и симптомов выгорания, что подтверждали как когнитивные тесты, так и опросники (например, Maslach Burnout Inventory).
В некоторых исследованиях врачи демонстрировали улучшение способности удерживать сложные инструкции и меньше ошибок при многозадачности, что напрямую связано с результатами n‑back и Stroop.
Есть подтверждённые данные: у пилотов и военных медитация снижает количество ошибок, аварийность и уровень стресса.
ПИЛОТЫ. В 2024 году опубликовано исследование о программе Mindfulness and Mental Resilience Training for Pilots в ASEAN Journal of Psychiatry. Оно показало, что регулярные занятия осознанностью повышают когнитивную устойчивость, улучшают управление стрессом и снижают вероятность ошибок в условиях перегрузки. Дополнительно существуют инициативы вроде Mindful Aviator, где медитация используется как ресурс для снижения усталости и повышения концентрации у профессиональных пилотов.
ВОЕННЫЕ. В отчёте RAND (2025) о программах mindfulness для армии США отмечено, что такие тренинги повышают устойчивость к стрессу, улучшают концентрацию и снижают вероятность ошибок при выполнении задач в условиях давления. В исследовании, опубликованном в BMC Psychology (2024), mindfulness‑тренинг в военной подготовке показал улучшение эмоциональной регуляции и снижение физиологической реактивности, что напрямую связано с уменьшением ошибок и повышением боевой готовности.
ВОЕННЫЕ МЕДИКИ. В Military Medicine (2023) описан пилотный курс Mind–Body Medicine для военных медицинских специалистов. Шестинедельная программа mindfulness снизила уровень стресса и выгорания, что также связано с уменьшением когнитивных ошибок и повышением качества работы.
**************
Текст слишком длинный, поэтому перенесём остальное в следующую часть.

Мне показалось, что вам будет интересно узнать о самом масштабном в истории исследовании науки о практиках тибетского буддизма. Речь об исследовании “Long-term meditators self-induce high-amplitude gamma synchrony during mental practice”, опубликованном в журнале Proceedings of the National Academy of Sciences в 2004 году (авторы Antoine Lutz, Richard J. Davidson и коллеги).
В исследовании приняли участие две группы. Первая состояла из восьми тибетских монахов в возрасте около сорока–пятидесяти лет, имеющих от десяти до пятидесяти тысяч часов практики медитации. Их опыт охватывал разные традиции тибетского буддизма, однако основной акцент делался на практиках шаматхи и медитации сострадания. Вторая группа включала десять участников без предшествующего опыта медитации, прошедших лишь несколько недель базовой подготовки и обученных той же технике генерации сострадания.
Задача заключалась в выполнении коротких интервалов медитации, направленных на формирование чувства доброжелательности и сострадания. В отличие от дыхательных техник, здесь акцент делался исключительно на эмоциональном настрое. Для регистрации мозговой активности использовалась высокоплотная электроэнцефалография с 256 электродами, что позволило фиксировать гамма-ритмы в диапазоне 25–42 Гц, высокочастотную гамму до 80 Гц, а также фазовую синхронизацию между различными областями коры.
Исследователи измеряли два ключевых параметра: мощность гамма-ритма, то есть количество генерируемых мозгом гамма-волн, и глобальную синхронизацию гамма-активности, отражающую степень согласованной работы различных участков мозга как единой сети. Эти показатели принципиально различны: мощность характеризует интенсивность колебаний, а синхронизация — их согласованность между областями.
Результаты оказались впечатляющими. Опытные монахи демонстрировали гамма-активность в двадцать–тридцать раз выше, чем новички, что стало самым крупным зарегистрированным усилением гамма-ритмов у здорового человека. У монахов наблюдалась исключительно высокая синхронизация между лобными, теменными и височными областями, что создавало эффект цельной, интегрированной сети. Новички показали те же направления изменений: рост гамма-активности, улучшение синхронизации и снижение активности сети пассивного режима (DMN), однако выраженность этих эффектов была слабее и эпизодична.
Особенно важно, что у опытных практиков изменения сохранялись даже в состоянии покоя. Их базовый уровень гамма-активности был выше, чем у новичков во время медитации, а стабильность DMN отличалась от нормы. Это свидетельствует о том, что многолетняя практика медитации способна изменить базовое функционирование мозга, формируя устойчивое состояние повышенной интеграции и регуляции.
Важным аспектом исследования стало рассмотрение активности сети пассивного режима (DMN). Несмотря на то, что работа опиралась на данные электроэнцефалографии, а не функциональной МРТ, авторы использовали методы нейротопографического анализа, чтобы показать подавление мидлинейной активности. Это проявлялось в уменьшении хаотичных колебаний в состоянии покоя: гамма-сеть, возникающая во время практики, подавляла спонтанную и несогласованную активность DMN. Таким образом, даже без прямого использования fMRI удалось косвенно подтвердить снижение активности этой сети, что позднее было подтверждено исследованиями Brewer и коллег.
Значимость работы заключается в нескольких ключевых выводах. Во-первых, она показала, что мозг можно тренировать до уровней, которые ранее считались недостижимыми для здорового человека. Во-вторых, механизмы медитации усиливаются с опытом, оставаясь теми же по направлению. В-третьих, исследование доказало, что эмоциональные практики, такие как медитация сострадания, способны глубоко перестраивать мозг, а не только техники концентрации или «пустого» созерцания. Наконец, оно показало, что медитация создаёт уникальный режим высокой интеграции, напоминающий состояния предельной фокусировки, ясной памяти и сенсорной точности.
При этом вопрос о росте интеллекта получил отрицательный ответ. Монахи не стали «умнее» в традиционном понимании, однако их когнитивные возможности использовались с исключительной эффективностью. Они демонстрировали феноменальную устойчивость к отвлечению, практически не допускали ошибок внимания, обладали сверхбыстрой восстановительной реакцией, сохраняли низкий уровень тревожности и могли по требованию переводить мозг в высокоорганизованный режим работы. Это не означало увеличение интеллектуального потенциала, но позволяло использовать имеющийся интеллект максимально продуктивно.
*****
После публикации работы Лутца и Дэвидсона последующие исследования расширили её выводы на более широкие выборки мирских практикующих. Если в 2004 году речь шла преимущественно о тибетских монахах с десятками тысяч часов практики, то начиная с 2010-х годов внимание исследователей сместилось к студентам, врачам, военным и другим группам, не имеющим религиозного контекста.
В этих исследованиях использовались как EEG, так и fMRI, что позволило подтвердить ключевые механизмы, выявленные у монахов: подавление сети пассивного режима, рост активности передней поясной коры и префронтальных областей, а также усиление функциональной интеграции между различными зонами мозга. Даже несколько недель тренинга mindfulness приводили к снижению вариабельности DMN, улучшению устойчивости внимания и росту когнитивного контроля.
Особое значение имели исследования на профессиональных выборках. У студентов фиксировалось уменьшение ошибок в тестах рабочей памяти и снижение академического стресса. У врачей и военных наблюдалось снижение эмоционального выгорания и повышение устойчивости к стрессу. Эти данные показали, что эффекты медитации проявляются в реальной жизни у людей с обычным уровнем подготовки.
---------
Для тех, кто не в курсе, я добавлю ряд подробностей. Физиологическое значение феномена «гамма ×20–30» заключается в том, что мозг опытных практиков способен поддерживать состояние глобальной интеграции нейронных сетей на уровнях, которые в норме не встречаются у здоровых людей.
Гамма-ритмы представляют собой высокочастотные колебания (30–80 Гц), возникающие при объединении информации, удержании сложных образов, решении задач, инсайтах или интенсивных эмоциональных переживаниях. В обычных условиях такие всплески кратковременны и длятся сотни миллисекунд. У тибетских монахов наблюдалось увеличение мощности гамма-ритмов в 20–30 раз по сравнению с новичками, причём это состояние сохранялось в течение минут.
Такой уровень активности не фиксируется ни у музыкантов, ни у спортсменов, ни у людей в экстремальных ситуациях. Более того, у монахов регистрировалась не только огромная мощность, но и фазовая синхронность между лобными, теменными и височными областями. Это состояние получило название «высокая нейронная интеграция».
Физиологически подобный эффект объясняется несколькими механизмами. Во-первых, усиленной работой fast-spiking интернейронов, которые генерируют гамма-ритмы и у опытных практиков функционируют быстрее, синхроннее и устойчивее к утомлению.
Во-вторых, повышенной миелинизацией путей внимания, например между передней поясной корой и инсулярной областью, что обеспечивает более быструю и согласованную коммуникацию. В-третьих, подавлением активности сети пассивного режима, благодаря чему внутренний диалог и хаотичные колебания снижаются, а ресурсы мозга перераспределяются в пользу целостной синхронизации.
Феномен «гамма ×20–30» отражает состояние колоссальной концентрации, эмоциональной регуляции и межсетевой координации, которое формируется только в результате многолетней практики. Он стал фундаментальным открытием для современной науки о медитации, показав, что мозг способен к уникальной перестройке и достижению уровней интеграции, ранее считавшихся невозможными.
Нейронная интеграция в строгом смысле обозначает способность мозга объединять различные области в единую согласованную систему, работающую синхронно и без хаотичных колебаний. Это состояние противоположно расфокусировке, внутреннему диалогу, тревожной фрагментации и перегрузке сети пассивного режима.
За интеграцию отвечают несколько ключевых компонентов: дорсолатеральная префронтальная кора, передняя поясная кора, инсулярная кора, фронтопариетальная сеть, подавленная активность DMN и fast-spiking интернейроны. Когда эти элементы начинают работать согласованно, возникает единый ритм, связывающий сети мозга.
Технически интеграция определяется высокой фазовой синхронизацией, межсетевым связыванием, снижением нейронного шума, ускоренной передачей сигналов и глобальным «сшиванием» областей через гамма-ритмы. ПОДАВЛЕНИЕ DMN ПРИ ЭТОМ ИГРАЕТ КЛЮЧЕВУЮ РОЛЬ: МЕДЛЕННЫЕ РИТМЫ ВНУТРЕННЕГО ДИАЛОГА И САМОРЕФЛЕКСИИ БЛОКИРУЮТСЯ БЫСТРЫМИ ГАММА-КОЛЕБАНИЯМИ.
Интеграция отличается от концентрации. Концентрация задействует преимущественно префронтальную кору, тогда как интеграция объединяет внимание, эмоции, тело и контроль, создавая состояние высокой когнитивной устойчивости.
В интегрированном режиме человек способен удерживать сложные образы, не отвлекаться, воспринимать эмоции и телесные ощущения без потери контроля, видеть общую картину и стабильно работать под давлением. Психологи называют это состояние метастабильностью — сочетанием гибкости и устойчивости.
Уникальность медитации заключается в том, что она тренирует не отдельные локальные сети, как музыка, спорт или шахматы, а взаимодействие между вниманием, эмоциями, интероцепцией, когнитивной стабильностью и телесной регуляцией.
Физиологически это достигается за счёт нескольких факторов: усиленной работы fast-spiking интернейронов, повышенной миелинизации путей внимания и подавления сети пассивного режима. В результате мозг перестаёт производить хаотичные низкочастотные колебания и переключается на быстрые ритмы, которые «сшивают» области в единую систему.
Именно поэтому у монахов гамма-активность остаётся идеально упорядоченной и сопровождается ясностью сознания и эмоциональным теплом.
Таким образом, феномен «гамма ×20–30» и нейронная интеграция — это две стороны одного процесса: первая описывает экстремальную мощность и синхронность электрической активности, а вторая — архитектурную перестройку мозга, благодаря которой эта активность становится функциональной и устойчивой.
Почему именно СОСТРАДАТЕЛЬНАЯ МЕДИТАЦИЯ вызвала экстремальную гамма-синхронизацию? Оказывается, что сострадание — это идеальный триггер нейронной интеграции.
В контексте нейронауки сострадание рассматривается как уникальное состояние, в котором одновременно активируются три системы мозга, обычно работающие раздельно: эмоционально-лимбическая сеть, система внимания и интероцептивные механизмы. Такое сочетание создаёт условия для возникновения высокоамплитудной гамма-активности, поскольку именно синхронность этих сетей обеспечивает интеграцию на уровне всего мозга.
Ключевым моментом является подавление миндалины. В отличие от жалости или боли, сострадание не связано с угрозой или негативным возбуждением. Оно формирует состояние тепла, принятия и открытости. Это снижает уровень тревожности и создаёт основу для устойчивой нейронной интеграции.
Важным отличием сострадания от других форм медитации является наличие активной мотивации. В отличие от практик наблюдения дыхания или дзадзэна, где внимание направлено на когнитивные или метакогнитивные процессы, сострадание требует намеренного включения эмоциональных центров, поддержания позитивного аффекта и телесного присутствия. Такая комбинация создаёт идеальную среду для гамма-синхронизации.
Особую роль играет инсулярная кора. В состоянии сострадания она активируется так же мощно, как у обычных людей при переживании экстаза или любви. Инсула выступает генератором быстрых ритмов и обеспечивает субъективное чувство присутствия. Когда её работа сочетается с активностью передней поясной и префронтальной коры, возникает когнитивно-эмоциональный резонанс.
Сострадание требует удержания эмоционального образа, что является сложной когнитивной задачей. Для этого необходимо одновременно поддерживать внимание, эмоциональное включение, телесное присутствие и подавление негативных эмоций. Такая комбинация приводит к максимальной интеграции сетей мозга.
Именно поэтому у монахов фиксировалась гамма-активность в 20–30 раз выше нормы. Новички демонстрировали те же механизмы, но в значительно меньшей степени: их эмоции были менее глубокими, инсулярная кора активировалась слабее, внимание было менее устойчивым, а подавление DMN носило эпизодический характер.
Исследователи выбрали сострадание для эксперимента именно потому, что оно является одной из центральных практик тибетского буддизма, доступно как мастерам, так и новичкам, вызывает сильную эмоциональную вовлечённость и активирует ключевые области мозга одновременно.
Таким образом, сострадание представляет собой высшую форму эмоциональной силы и создаёт идеальные условия для нейронной интеграции.
Для сравнения. У МУЗЫКАНТОВ наблюдается иной тип перестройки: их мозг демонстрирует сверхпластичность в моторных и слуховых областях. Толщина коры в моторных зонах увеличена, слуховая кора гипертрофирована, а связи между слуховыми и моторными сетями усилены. Это обеспечивает высочайшую точность временной синхронизации, но остаётся локальной специализацией без глобальной интеграции.
У ШАХМАТИСТОВ ключевым отличием является развитие фронтопариетальной сети, отвечающей за логику и стратегическое мышление. Их рабочая память значительно усилена, они способны удерживать сложные структуры доски и демонстрируют высокую активность дорсолатеральной префронтальной коры. Экстремальной гамма-синхронизации и эмоциональной устойчивости, характерной для медитаторов, у них не наблюдается.
У СПОРТСМЕНОВ мозг перестраивается преимущественно в моторном направлении. Мозжечок утолщён, движения автоматизированы, связи между моторной корой и спинномозговой системой усилены. Однако подавление DMN и глобальная интеграция здесь отсутствуют: спорт тренирует память тела, а не интеграцию сознания.
Общее между всеми этими группами — повышенная пластичность, усиление сетей, связанных с их навыком, снижение лишней нейронной активности и укрепление структурных связей. Но уникальность медитаторов заключается в трёх феноменах: экстремальной гамма-синхронизацией, минимальной вариабельностью DMN и способностью объединять эмоции, тело и внимание в единую сеть.
Долговременные изменения в белом веществе мозга у опытных медитаторов стали одним из самых убедительных доказательств того, что практика влияет не только на функциональные, но и на структурные параметры нейросети. Исследования с использованием диффузионно-тензорной визуализации (DTI) показали, что у людей с многолетним опытом медитации наблюдается утолщение и повышение целостности трактов белого вещества, особенно в путях, связывающих переднюю поясную кору, префронтальные области и инсулярную кору. Эти зоны отвечают за контроль внимания, мониторинг эмоций и интероцепцию, то есть именно те функции, которые в медитации тренируются систематически.
Усиленная миелинизация этих путей означает более быструю и согласованную передачу сигналов между сетями, что создаёт физиологическую основу для устойчивой нейронной интеграции. В отличие от кратковременных функциональных изменений, которые можно наблюдать даже у новичков, структурные перестройки белого вещества формируются только при длительной практике и закрепляют способность мозга входить в состояние высокой синхронности.
Таким образом, долговременная медитация не просто усиливает гамма-активность и подавляет внутренний шум, но и перестраивает архитектуру мозга на уровне проводящих путей. Это делает интеграцию более надёжной и доступной «по требованию», а не только в условиях специально вызванного состояния.
----------
Надеюсь, этой темой я ответила всем на вопрос о том, чем и как развивать и укреплять свои нейронные сети, и как сделать так, что разум не покидал в зрелом возрасте и в старости.
О каких именно техниках идёт речь, написано в предыдущей части. Если вас заинтересовало, то обратите внимание на них и ищите локально, кто у вас поблизости проводит треннинг. Кто уже сам в курсе и практикует, пишите комментарии.

Ira Leon
12 тыс. — подписчики • 104 — подписки
Краткая информация
БИОГРАФИЯ
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.4...14914814&type=3

Read: Аbout_details

Профиль · Модель

Работает в Senior Advisor

Училась в Школа 132 Киев, Академика Глушкова, 28

Училась в Massachusetts Institute of Technology (MIT)

Училась в Columbia University

Училась в Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко

Живет в г. Нью-Йорк

Из г. Киев

На Facebook с: Ноябрь 2011 г.
Раздел "Актуальное"
Collection
Фото
События из жизни
Конфиденциальность · Условия использования · Реклама · Рекламные предпочтения · Файлы cookie ·
Публикации
Прикрепленная публикация
Другие публикации
Альбом "Как растёт мозг и как он умирает"
Ira Leon
добавила новое фото.
4 декабрь в 18:16
·
Часть 18. ГЕНЫ, КОТОРЫЕ ПРЕДРЕШАЮТ СТРАТЕГИЮ МОЗГА. Эта часть не для слабонервных, не для верующих, не для оптимистов… а исключительно для реалистов с «созревшими сетями» с готовностью понимать границы возможного для себя. Я умышленно отложила написание этой части, пока все, кому интересно, всё-таки дочитали предыдущие части. То, что я вам тут рассказываю, вероятно отличается от того, что представители науки говорят для широкой общественности слабонервных, за то, это то, о чём мы говорим между собой и как в действительности относимся к вопросу о роли генетической информации.
Люди не равны между собой, никакого социализма и тем более, коммунизма в биологии нет, хотя паразитизм существует)))). И нет, не все люди талантливы хотя бы в чём-то, а всё совсем наоборот. Есть непроходимые тупицы и есть гении, просто обе категории не в среднем распределении, но их наличие как раз и демонстрирует, что вполне бывает, что одному - всё, а другому – ничего. На крайностях это хорошо видно, а вот середнячки как раз и составляют костяк адептов биологического оптимизма. Для них вещают, что генетическая информация не особо важна, и что можно из дауна сделать Лауреата Нобелевской Премии с помощью правильного воспитания \ питания \ обучения… а шансы любого из нас выиграть Джекпот, совершенно одинаковые)))).
Причина подобного массового вещания понятна… хватит того, что в новостях есть криминальная хроника и провалы политиков в решении экономических проблем, ну куда ещё рассказывать о том, что и гены уже определили, какую стратегию собственного развития выберет мозг, будет ли человек постоянно убегать от вызова среды или наоборот, ещё и искать ситуации с возможностью развивать себя тренировками.
Я преследую своими рассказами очень простую цель, уберечь тех, кто вот так как я, рванёт в чужую страну, но вот только он останется БОМЖом, в отличие от меня, а почему так с ним произойдёт, уже записано в генетической информации.
Люди часто неосознанно паразитируют на более умных и более волевых и попав под их защитное крылышко, даже не осознают собственной никчемности, потому что им не приходилось быть в обстоятельствах вызова и они просто не знают, что самим им не справиться, они цепляются паровозиком к сильным, за компанию с ними предпринимают рискованные шаги, и лишившись опоры, ломаются и распадаются на молекулы))).
Поэтому человек, который плохо знает себя, не привык анализировать, оказывается сильно разочарован, то он учится не тому, что у него бы получилось лучше, то он лезет на рожон, там где ему не следует, то на него никакого внимания не обращают те самые люди, которые нравятся ему… в общем, человек садится не в свои сани по жизни и его сбрасывает на поворотах. Он был бы более счастлив в жизни, если бы сразу сокращал свою собственную пропасть между «хочу» и «могу».
Разочарованный, страдающий, винящий других это всегда тот, кто изначально не понял своего потолка, и поэтому он не может порадоваться тому, что он решил более сложные задачи чем его предки, и уже раздвинул прежние потолки и если он скатывается к депрессии, злоупотреблению всякими допингами, то он откатывает обратно. Поэтому биологический оптимизм не настолько полезен конкретному человеку, как он полезен государству.
Есть масса социологических наблюдений, которые показывают, что выигравшие Джек Пот иногда скатывают до БОМЖей, набрав долгов больше, чем они бы себе позволили в других обстоятельствах. Мы видим, как спиваются и снаркоманиваются некоторые дети известных людей, которым не очень повезло тем, какая комбинация генов досталась им. Слишком много мезальянсов из которых получаются усреднения… при умном папе и красивой маме получатся и не умный, и не красивый)))), то есть старт уже снижен по обоим направлениям. У таких людей кризис возникает в раннем детстве, и советы старших оказываются совершенно неприменимыми на практике.
Поэтому успешно адаптируются реалисты, которые понимают данные им рамки, а вовсе не те, которые наедятся на то, что некая купленная вещь, которую они повесят на коляске, сделает из их отпрыска кого-то другого)))), Эйнштейна или Моцарта, но для того, чтобы это произошло, большой список предков должен был успешно решать задачи внешнего вызова.
И я точно таже являюсь продолжением своих предков, которые пережили несколько еврейских погромов, и в конечном итоге, в чём стояли, перебрались в Киев, мой дед сменил должности и направления многократно, начиная с полного нуля, ну так понятно, что я продолжила его траекторию… я вам для этого и рассказывала разные истории из своей биографии, чтоб объяснить, что моя, если так можно сказать, заслуга тут вообще не велика… можно сказать, что за меня уже вся работа была проделана, мои родители оба иммигрировали в другие страны, когда им было за 50, и тоже, скажу вам, задача не самая простая начать с нуля в этом возрасте. И не всем стоит даже ставить перед собой такую, а для того, чтобы понимать, надо бы верно оценивать ситуацию.
На этом часть на языке «попроще» закончена, переходим к теме. ГЕНЕТИЧЕСКИЕ ВАРИАЦИИ, ОПРЕДЕЛЯЮЩИЕ СТРАТЕГИЮ ФУНКЦИОНИРОВАНИЯ МОЗГА, представляют собой фундаментальные биологические механизмы, которые задают направление индивидуальной поведенческой динамики и формируют устойчивые модели реакции на новизну, стресс и кризисные обстоятельства.
Так, полиморфизм гена DRD4, особенно вариант с семью повторами (7R+), демонстрирует повышенную чувствительность к ошибке предсказания вознаграждения, что делает индивида зависимым от постоянного притока нового опыта.
Отсутствие новизны воспринимается как состояние дискомфорта, а потому такие носители генотипа стремятся к миграции, предпринимательской деятельности, смене профессий и даже к нарушению социальных норм, включая измену.
В эволюционном контексте данный вариант закрепился как ГЕН РАЗВЕДЧИКОВ, обеспечивающий племени способность к расширению ареала и поиску новых ресурсов. Мозг этих людей буквально «ускоряет движение» в сторону перемен, не выдерживая предсказуемости и стабильности.
В противоположность этому, наиболее распространённый вариант DRD4 4R/4R формирует предпочтение к устойчивым шаблонам и повторяемости, которая сама по себе становится источником вознаграждения. Новизна воспринимается как угроза стабильности, а потому в условиях кризиса такие индивиды склонны к консервации и сохранению привычных структур, даже если окружающая жизнь подвергается разрушению.
Не менее значимым является полиморфизм гена COMT Val158Met, регулирующий уровень дофамина в префронтальной коре и, соответственно, определяющий порог стрессоустойчивости и стратегию поведения.
Генотип Val/Val характеризуется низким уровнем дофамина и высоким порогом стресса, что делает его носителей склонными к активному преодолению препятствий и инициированию изменений, когда обстоятельства становятся тесными. Они выступают в роли инициаторов, мигрантов и открывателей, особенно в середине жизни, когда ощущение ограниченности усиливается.
Напротив, генотип Met/Met связан с высоким уровнем дофамина, повышенной чувствительностью и привычкой к поиску безопасности; такие индивиды остаются в «клетке» даже тогда, когда она открыта, выполняя функцию хранителей, удерживающих сообщество от хаоса.
Промежуточный вариант Val/Met представляет собой гибридную стратегию, при которой решения принимаются ситуативно, в зависимости от обстоятельств, что делает этих людей колеблющимися и адаптивными посредниками между крайними полюсами.
Таким образом, генетические различия в дофаминергической системе задают не только индивидуальные особенности восприятия и поведения, но и коллективные стратегии выживания, распределяя роли между разведчиками, хранителями и гибридными посредниками, чья совокупная деятельность обеспечивает баланс между стремлением к переменам и необходимостью сохранения порядка.
Полиморфизм гена 5-HTTLPR, регулирующий транспорт серотонина, задаёт фундаментальный порог страха и определяет степень вовлечённости миндалины в обработку сигналов угрозы. Короткий вариант (S-аллель) усиливает реактивность амигдалы, формируя повышенную чувствительность к социальной оценке и новизне, которые воспринимаются как источник боли. В результате базовой стратегией становится избегание риска и стремление к сохранению предсказуемости. Длинный вариант (L-аллель), напротив, ослабляет тревожную реакцию, позволяя легче принимать вызовы и идти вперёд, исходя из принципа «почему бы и нет».
Важно подчеркнуть, что речь идёт не о характере как социально-психологической категории, а о нейронной проводке между миндалиной и префронтальной корой, которая задаёт исходный режим обработки угрозы и новизны.
Комбинация дофаминовых и серотониновых генотипов формирует стартовые стратегии, которые можно рассматривать как эволюционные профили. Редкий «профиль обновления» (около пятнадцати–двадцати процентов популяции) объединяет DRD4 7R+, COMT Val/Val и 5-HTTLPR L/L. Эти носители обладают низким порогом на новизну, высокой устойчивостью к неопределённости и готовностью разрушать устоявшиеся структуры ради поиска лучшего. В эволюционном контексте они представляют собой тех, кто идёт в неизведанное, обеспечивая племени возможность расширения и адаптации к новым условиям.
Большинство же людей (шестьдесят–семьдесят процентов) воплощают «профиль поддержания», включающий DRD4 4R/4R, COMT Met/Met и наличие S-аллеля в 5-HTTLPR. Для них риск воспринимается как угроза, а стабильность становится единственным источником вознаграждения. Их эволюционная роль заключается в сохранении целостности сообщества, в обеспечении преемственности и социального цемента, без которого невозможна долговременная устойчивость.
Таким образом, взаимодействие дофаминовых и серотониновых систем задаёт не только индивидуальные различия в восприятии новизны и угрозы, но и коллективные стратегии выживания, распределяя роли между обновляющими и поддерживающими, чья совместная деятельность обеспечивает баланс между движением вперёд и сохранением порядка.
Эволюционное закрепление генетических стратегий происходило не случайно: редкие профили обновления обеспечивали племени способность к экспансии, к освоению новых территорий и ресурсов, тогда как профили поддержания создавали социальный цемент, удерживающий группу от распада. В популяциях эти роли распределялись естественным образом, формируя баланс между движением вперёд и сохранением порядка. Разведчики открывали новые горизонты, но именно хранители обеспечивали преемственность, воспитание потомства и передачу культурных практик. Без первых племя оставалось бы в застое, без вторых оно распадалось бы в хаосе.
Однако в кризисных ситуациях, особенно в переломные возрастные периоды, эти профили вступают в прямое противостояние. Разведчики, обладающие низким порогом на новизну и высокой устойчивостью к неопределённости, стремятся разрушить старое ради поиска лучшего. Хранители же, воспринимающие риск как угрозу, выбирают консервацию и укрепление прошлого.
В МОМЕНТЫ КОЛЛЕКТИВНЫХ ПОТРЯСЕНИЙ ВОЗНИКАЕТ ДИНАМИКА «РАЗВЕДЧИКИ ПРОТИВ ХРАНИТЕЛЕЙ», ГДЕ ОДНИ РВУТ СЕБЕ НОВЫЙ ГОРИЗОНТ, А ДРУГИЕ СТРОЯТ БЕТОН ВОКРУГ ПРОШЛОГО. ЭТА НАПРЯЖЁННАЯ ДУАЛЬНОСТЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ СЛЕДСТВИЕМ СИЛЫ ВОЛИ ИЛИ ИНДИВИДУАЛЬНОГО ВЫБОРА, А ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ПРОШИТЫЙ АЛГОРИТМ УПРАВЛЕНИЯ РИСКОМ, ВСТРОЕННЫЙ В БИОЛОГИЮ МОЗГА.
Выбор, который человек сделает в кризисе сорока–пятидесяти лет, — это биология, которую он уже носил под кожей. СРЕДА ЛИШЬ МАСКИРУЕТ ГЕНЕТИЧЕСКУЮ ДИРЕКТИВУ, ПОКА НЕ ПРИХОДИТ ВРЕМЯ ПЛАТИТЬ ПО СЧЁТУ.
ЭТО НЕ СИЛА ВОЛИ, А АЛГОРИТМ, ПРОШИТЫЙ В НЕЙРОННЫХ СЕТЯХ. ЖЁСТКИЙ, НО ЧЕСТНЫЙ ВЫВОД ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТО ХАРАКТЕР ЕСТЬ СЛЕДСТВИЕ СТРОЕНИЯ МОЗГА, А СТРОЕНИЕ МОЗГА — СЛЕДСТВИЕ ГЕНОВ. ПОЭТОМУ ЧЕЛОВЕК С DRD4-7R БУДЕТ ЛОМАТЬ ЖИЗНЬ, ЕСЛИ ЕГО ДЕРЖАТ В РАМКАХ, А ЧЕЛОВЕК С 5-HTTLPR-S БУДЕТ УМИРАТЬ В СВОБОДЕ, ЕСЛИ НЕТ ОПОР. ОБА ВАРИАНТА НЕ СЛУЧАЙНЫ, ОБА НЕОБХОДИМЫ ВИДУ.
Даже носитель «гена революции» может оказаться трусом, если его дофаминергическая система подверглась хроническому истощению, если ранние годы были отмечены дефицитом вознаграждения или постоянным подавлением инициативы. В таких случаях биологический потенциал к обновлению блокируется, и префронтальная кора перестаёт воспринимать новизну как ресурс, превращая её в источник угрозы.
Напротив, хранитель, генетически предрасположенный к консервации, способен стать первопроходцем, если его нейронная сеть получила достаточное топливо: регулярные подтверждения безопасности, опыт преодоления умеренных рисков и поддержка со стороны окружения создают условия, при которых даже консервативный мозг начинает воспринимать перемены как управляемый процесс.
Таким образом, МЕТАБОЛИЧЕСКАЯ СТРАТЕГИЯ СЕРЕДИНЫ ЖИЗНИ ЯВЛЯЕТСЯ РЕЗУЛЬТАТОМ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ ГЕНЕТИЧЕСКОЙ ДИРЕКТИВЫ И НАКОПЛЕННОГО ОПЫТА. Кризис сорока–пятидесяти лет становится моментом истины, когда маски среды спадают и проявляется глубинная биология. Но именно качество раннего опыта определяет, кто сможет пережить следующий фазовый обрыв в шестьдесят шесть: тот возраст, когда организм вновь требует перестройки, а социальные и биологические ресурсы оказываются на пределе.
Финальный вывод жёсток, но честен: ХАРАКТЕР НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПРОДУКТОМ СВОБОДНОЙ ВОЛИ, ОН ЕСТЬ СЛЕДСТВИЕ СТРОЕНИЯ МОЗГА; А СТРОЕНИЕ МОЗГА, В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ, ЕСТЬ СЛЕДСТВИЕ ГЕНОВ, МОДИФИЦИРОВАННЫХ ОПЫТОМ. И потому судьба индивида в кризисные периоды — это не случайность, а закономерность, в которой разведчики и хранители продолжают играть свои роли, обеспечивая виду баланс между разрушением старого и сохранением необходимого.
******
Это изложение на самом деле довольно примитивное, и как говорится, по просьбам тех трудящихся, которые почему-то решили, что начинать знакомиться с нейробиологией и нейрофизиологией можно в обход букварей. Кто не прочёл все предыдущие части может даже не трудиться писать комментарии, ибо бесполезно писать ответы тому, кто не умеет читать.

Или как психоанализ провожу я, когда отбираю сотрудников, точнее, прочитав это, многим станет ясно, кого и почему не берут на работу после интервью с работодателем или отделом кадров)))). Написанное далее - УПРОЩЕНИЕ, схемка и надеюсь, все видят, что это уже 19-я часть цикла, а не первая.
К моменту середины жизни различие между двумя траекториями становится особенно заметным. Мозг-сужатель постепенно фиксирует себя в режиме защиты: любое новое событие интерпретируется как потенциальная угроза, а потому энергия направляется на удержание привычных форматов. Мозг-расширитель, напротив, воспринимает кризис как возможность перестройки, где неопределённость становится топливом для когнитивного обновления.
У сужателя энергетические ресурсы перераспределяются в пользу сохранения стабильности: снижается вариативность метаболических откликов, растёт инерция в дофаминовой системе, что делает любое новое вознаграждение менее значимым. У расширителя сохраняется способность к быстрой регенерации дофаминового ответа, что позволяет ему не только выдерживать стресс, но и использовать его как катализатор для дальнейшего роста.
Сужатель к сороковым годам всё чаще оказывается в замкнутом круге старых связей, где социальная сеть выполняет функцию укрепления прошлого. Расширитель же строит новые мосты, выходя за пределы привычного круга, и тем самым поддерживает гибкость не только когнитивную, но и социальную. В результате один превращает окружение в систему обороны, другой — в лабораторию экспериментов.
Для сужателя эмоциональная реакция на перемены окрашена тревогой и раздражением: будущее воспринимается как давление, от которого нужно укрыться. Для расширителя эмоция новизны связана с любопытством и азартом: будущее становится пространством, которое можно создавать.
К сороковым годам нейронная архитектура мозга-сужателя демонстрирует характерные диагностические признаки. Сеть пассивного режима (DMN) становится гиперактивной, что ПРИВОДИТ К ЗАЦИКЛЕННОСТИ НА СОБСТВЕННЫХ МЫСЛЯХ И ВОСПОМИНАНИЯХ, а значит — к постоянному обращению к прошлому как единственному источнику интерпретации.
Префронтальная кора (PFC) начинает экономить ресурсы, снижая частоту переключений между режимами, и это делает когнитивную систему менее гибкой. Передняя поясная кора (ACC), ответственная за обработку конфликтов и амбивалентных сигналов, перестаёт выдерживать нагрузку, что выражается в избегании сложных ситуаций и отказе от принятия решений в условиях неопределённости. РАБОЧАЯ ПАМЯТЬ ТЕРЯЕТ ПЛАСТИЧНОСТЬ, А ЛАТЕНТНОСТЬ ДАЖЕ ПРОСТЫХ РЕШЕНИЙ ВОЗРАСТАЕТ, ПРЕВРАЩАЯ КОГНИТИВНЫЙ ПРОЦЕСС В ИНЕРЦИОННОЕ ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ ПРИВЫЧНЫХ СХЕМ.
У мозга-расширителя картина противоположна: глобальная интеграция сетей сохраняется на минимально сниженном уровне, что позволяет поддерживать межсетевые маршруты между префронтальной корой, DMN и сенсомоторными зонами. Дофаминовая система быстро восстанавливает реакцию на успех, обеспечивая мотивацию к новым задачам. Cognitive reconfiguration index остаётся высоким, что отражает способность перестраивать когнитивные паттерны под новые условия. Латентность при встрече с новыми стимулами остаётся низкой, а значит, мозг реагирует на неопределённость не как на угрозу, а как на приглашение к действию.
Таким образом, нейронные маркеры середины жизни фиксируют две противоположные траектории: одна ведёт к раннему когнитивному застою, другая — к сохранению гибкости и способности к обновлению. И именно эти различия становятся предвестниками того, как человек войдёт в кризис сорока–пятидесяти лет и каким образом встретит фазовый обрыв в шестьдесят шесть.
Переходим к главному, В 40–50 ЛЕТ ЧЕЛОВЕКА УБИВАЕТ НЕ ПОТЕРЯ МЕЧТЫ — А НАКОПИВШАЯСЯ ТРУСОСТЬ. И у этой трусости есть конкретные биологические корни, которые можно видеть в жизни.
То, что мы называем «нейрометаболическим тестом», в реальности складывается из набора объективных измерений: энергетика митохондрий, сосудистая реактивность и дофаминовая динамика. Эти параметры фиксируются в лабораториях молекулярной биологии, нейрорадиологии и когнитивной нейронауки. Именно они позволяют предсказать, способен ли мозг к «второй жизни» после 66 лет — не по идеям и мотивации, а по биологической инфраструктуре.
Митохондриальный индекс: в нейробиологии его оценивают через ^31P‑магнитно‑резонансную спектроскопию (MRS), которая показывает уровень фосфокреатина и АТФ в живом мозге. В клинических исследованиях старения (например, проекты в Max Planck Institute for Human Cognitive and Brain Sciences) именно этот показатель используют для прогнозирования когнитивного истощения. Дополнительно применяют анализ крови на соотношение NAD+/NADH и маркеры окислительного стресса.
Сосудистая реактивность: измеряется транскраниальной допплерографией (TCD) при гиперкапнии — смотрят, как быстро мозговые артерии расширяются при повышении CO₂. В когортных исследованиях aging‑brain используют также ASL‑fMRI (arterial spin labeling), чтобы видеть перфузию в покое и при нагрузке. Эти данные прямо коррелируют с когнитивной гибкостью: чем хуже реактивность, тем выше риск «когнитивного тумана».
Дофаминовая реактивность: золотой стандарт — ПЭТ с ^11C‑raclopride, где оценивают выброс дофамина в стриатуме при предъявлении новизны. В исследованиях aging‑cohorts (например, COBRA project в Швеции) именно этот метод показал, что способность системы «вспыхивать» предсказывает сохранение мотивации к обучению после 60 лет.
Чтобы пройти фазовый обрыв в 66 лет, нужны три компонента одновременно:
1. митохондриальная энергия для перестройки,
2. сосудистый резерв для доставки ресурсов,
3. дофаминовая реакция для запуска мотивации.
Отсутствие хотя бы одного элемента делает вторую жизнь невозможной; отсутствие двух ведёт к преждевременному старению и когнитивному «тёмному коридору».
******
К 40-ка годам мозг уже прошёл несколько десятков лет адаптации. Если в молодости дофамин и сосудистая реактивность позволяли воспринимать новизну как ресурс, то к середине жизни именно энергетическая и когнитивная инфраструктура определяет, способен ли человек рисковать.
Трусость — это не «характер», а комбинация трёх процессов:
А) гиперактивность сети пассивного режима (DMN), которая удерживает внимание на прошлом и собственных страхах;
Б) снижение гибкости префронтальной коры (PFC), что делает переключение между режимами всё более затратным;
В) падение дофаминовой реактивности, из-за чего новое перестаёт приносить радость и воспринимается как угроза.
Именно эта триада превращает избегание риска в биологическую норму, а не в психологическую «лень».
Кого жизнь ломает к 45–55 годам? Тех, у кого память о прошлом стала тяжелее веры в будущее. Признаки этого видны в жизни: рост категоричности без роста компетентности, ревизия прошлого вместо планирования будущего, замена целей функциями. Всё это — не социальные привычки, а симптомы нейронной системы, которая больше не выдерживает неопределённости.
К сорока пяти годам каждый знает, что ему нужно делать. Но девяносто процентов выбирают то, что не ставит под угрозу их образ себя.
Первое решение, которое стоит перед каждым, — это смена контекста. Если человек более десяти лет остаётся в одном и том же социальном, профессиональном или бытовом окружении, его мозг перестаёт предсказывать будущее и начинает реплицировать прошлое. Это не метафора, а прямое следствие гипердоминанты сети пассивного режима, которая блокирует префронтальную кору и лишает её гибкости. Контекст формирует карту возможностей, и отсутствие нового контекста означает отсутствие новых возможностей.
Второе решение связано с ответственностью. Большинство людей к этому возрасту живут в режиме выученной беспомощности: они объясняют свои действия обстоятельствами, чужими решениями или внешним давлением. В нейробиологическом переводе это означает разрушение дофаминового цикла. Пока виноваты другие, у мозга нет причин менять себя. Ответственность в данном случае не является моральной категорией, а выступает триггером нейропластичности. Человек, который способен сказать «я сделал так, и я могу иначе», запускает мозг будущего. Тот же, кто утверждает «это не я», подписывает контракт на медленное умирание в прошлом.
Третье решение — это готовность делать то, что может закончиться провалом. Только риск возвращает мозгу ошибку предсказания награды, оживляет дофамин и инициирует новые связи между сетями. Все остальные действия — лишь симуляция движения. Без риска нет пластичности, а без пластичности нет второй жизни. Именно поэтому большинство ненавидит успешных людей: они продолжают играть тогда, когда остальным страшно даже смотреть.
Таким образом, к пятидесяти годам человек становится либо создателем своей истории, либо персонажем чужой. И это определяется задолго до дат и диагнозов. Смена контекста, принятие ответственности и готовность к риску — это не философские лозунги, а биологические протоколы выживания. Тот, кто их игнорирует, превращает собственный мозг в архив, а тот, кто их реализует, сохраняет способность к перестройке и остаётся живым в полном смысле слова.
******
Ну, и на закусочку, список вопросов, которые задаю я
Когда в последний раз вы делали что-то, в чём могли опозориться?
(Если давно и не можете вспомнить — вы уже не учитесь.)
Есть ли у вас хотя бы один человек, который вас опережает?
(Если нет — вы живёте в болоте самоутверждения.)
Менялись ли вы с нуля хотя бы один раз после 30?
(Если нет — ваша судьба уже предрешена.)
Были ли у вас новые друзья после 35?
(Если нет — ваш мозг отрезал внешние входы.)
Делаете ли вы что-то, что не обязаны делать?
(Если нет — вы обслуживаете своё прошлое.)
Заметки на полях.
Если ты три года не учил ничего, что может тебя унизить —твой дофамин уже сломан.
Если ты пять лет не был в окружении, где ты самый глупый — гибкость потеряна.
********
ОДНАКО ВАЖНО ПОНИМАТЬ, ЧТО ТРАЕКТОРИЯ «СУЖЕНИЯ» НЕ ЯВЛЯЕТСЯ СЛАБОСТЬЮ ИЛИ ДЕФЕКТОМ. ОНА ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ДРУГУЮ АДАПТИВНУЮ ПРОГРАММУ, СФОРМИРОВАННУЮ ЭВОЛЮЦИЕЙ ДЛЯ ЗАДАЧ, БЕЗ КОТОРЫХ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО НЕ ВЫЖИЛО БЫ.
Расширители ломают границы, открывают новые территории и возможности, но именно сужатели удерживают мир от распада. Пока первые взрывают пространство возможностей, вторые обеспечивают линии снабжения, поддерживают институты, правила и безопасность. Если бы все были разведчиками, мы жили бы в бесконечном хаосе незаконченных проектов и проваленных революций. Если бы все были хранителями, мы навеки застряли бы в первобытной пещере.
Эволюционная логика вида заключается в равновесии двух сил: инновации, которая прокладывает путь туда, где никто не был, и консервации, которая сохраняет уже достигнутое. Сужатель — это фундамент цивилизации. Именно он защищает от рисков, которые расширитель недооценивает, обеспечивает предсказуемость систем, передаёт навыки и культуру без искажений, удерживает общество от саморазрушения. В истории племён именно хранители спасали группу тогда, когда новаторы погибали в эксперименте. Они создавали коллективный иммунитет против опасного восторга.
Однако программа сужения биологически нормальна только при определённых условиях: когда есть кто-то, кто идёт вперёд; когда есть что сохранять; когда риск находится вовне, а не внутри психики. Если внешний мир начинает меняться быстрее, чем система, которую хранитель охраняет, он перестаёт быть защитой и превращается в тормоз, разрушающий то, что пытался сохранить.
Отсюда трагедия середины жизни: часть сужателей не успевает понять, что мир уже другой. Вместо того чтобы сохранить будущее, они сохраняют прошлое — и теряют себя полностью.
Таким образом, решения середины жизни — смена контекста, принятие ответственности и готовность к риску — становятся не просто индивидуальными стратегиями, а механизмами, которые позволяют мозгу-сужателю остаться защитником живой системы, а не её мёртвой версии.
Поэтому к таким вопросы звучат иначе:
Есть ли у вас хотя бы одна вещь / система / область, за которую вы отвечаете долгие годы — и она реально работает лучше, чем без вас?
(Если нет — вы ничего не сохраняете, вы просто боитесь нового.)
Можете ли вы объяснить, что именно вы защищаете: людей, процессы, знания, качество, безопасность — внятно, в одном-двух предложениях?
(Если нет — вы охраняете не ценность, а привычку.)
Были ли случаи, когда вы сознательно говорили «нет» модному новшеству — и спустя годы оказалось, что вы были правы?
(Если нет ни одного примера — вы не хранитель, вы статист.)
Можете ли вы назвать хотя бы одну устоявшуюся вещь, от которой вы сами отказались, когда поняли, что она мешает развитию системы?
(Если нет — вы сохраняете уже мёртвое.)
Бывает ли, что вы признаёте: «здесь я ошибся, это надо было менять раньше вслух?
(Если нет — вы защищаете не систему, а своё эго.)
Спрашиваете ли вы у более молодых, как бы они сделали то, что вы делаете по-старому?
(Если нет — вы не хранитель, а фильтр, отсекающий будущее.)
******
Поэтому те, кто мне пишет вопросы, а есть ли статистика того или этого, есть ли ссылки на что-то, где в ленте ваша публикация на такую-то тему… мне уже ясно, такие люди не приучены к обучению и могут только почесать языком, в реальности так ничего и не сделают. Таких на работу не берёт никто, по крайней мере, в США. Человек, который действительно готов что-то сделать для себя, тут же перевернёт интернет, библиотеки… в общем, что угодно, чтобы именно самостоятельно в своём темпе с чем-то разобраться. А если он готов сделать милость и прочесть, только когда ему к носу поднесут… это уже хронические безработные или пенсионеры.

Ira Leon
12 тыс. — подписчики • 104 — подписки
Краткая информация
БИОГРАФИЯ
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.4...14914814&type=3

Read: Аbout_details

Профиль · Модель

Работает в Senior Advisor

Училась в Школа 132 Киев, Академика Глушкова, 28

Училась в Massachusetts Institute of Technology (MIT)

Училась в Columbia University

Училась в Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко

Живет в г. Нью-Йорк

Из г. Киев

На Facebook с: Ноябрь 2011 г.
Раздел "Актуальное"
Collection
Фото
События из жизни
Конфиденциальность · Условия использования · Реклама · Рекламные предпочтения · Файлы cookie ·
Публикации
Прикрепленная публикация
Другие публикации
Альбом "Как растёт мозг и как он умирает"
Ira Leon
добавила новое фото.
6 декабрь в 14:47
·
ЧАСТЬ 20. ЧТО ПРОИСХОДИТ С ПОКОЛЕНИЯМИ МОБИЛЬНЫХ ТЕЛЕФОНОВ? Начну сразу с дисклеймеров, что сама тема изучается всего лет 15, правильно ли интерпретируются полученные результаты, сказать трудно на сегодняшний день, поэтому почва крайне зыбкая, кроме всего, это вообще не предмет моего изучения, а тут тоже на ощупь двигаюсь, поэтому могу лишь пересказать мнения тех учёных, которые проводят исследования.
О том, что происходило со старшими поколениями, написано в предыдущих публикациях этого цикла, а то, что написано здесь, требует прочтения и осмысления того материала. Я снова напомню, что у меня не развлекательный контент, и тем, кому трудно осилить длинные тексты, насыщенные информацией и терминологией, не надо мучить себя чтением, а меня своими комментариями.
Снова начну изложения почти с конца: ЭКРАН ВЫТЕСНЯЕТ ЖИВУЮ РЕЧЕВУЮ И СОВМЕСТНУЮ ИГРУ, КОТОРЫЕ В ЭТОМ ВОЗРАСТЕ ЯВЛЯЮТСЯ ГЛАВНЫМ ТОПЛИВОМ ДЛЯ РАЗВИТИЯ ТРАЕКТОРИЙ СОЗРЕВАНИЯ НЕЙРОСЕТЕЙ. Предположение, основанное на наблюдениях, указывает, что вероятнее всего, произойдёт замедление созревания, то есть, то, о чём мы говорили в предыдущих публикация, что дозревает до 30 у более старших поколений, вероятно будет замедленно. То есть, инфантильность в том контексте, в котором мы привыкли это понимать, затянется.
Если мы поставим вопрос, а есть ли вообще “новый мозг” у детей эпохи смартфонов? То ответ – НЕТ. Современные нейронаучные обзоры, посвящённые влиянию цифровой среды на развитие мозга детей и подростков, подчёркивают, что речь идёт не о возникновении принципиально новых структур, а о модификации условий обучения и тренировки уже существующих нейронных сетей. Архитектурный чертёж мозга остаётся прежним: сенсорные системы, исполнительные сети префронтальной и передней поясной коры, сеть пассивного режима работы мозга, дофаминергические системы вознаграждения и социальные сети теменно-височных областей.
Ключевую роль играют характер поступающих сигналов в чувствительные периоды и частота подкрепляемых паттернов. Согласно принципу Хебба, нейронные ансамбли, которые многократно активируются совместно, укрепляют свои связи. В условиях цифровой среды таким образом особенно активно тренируются цепочки, связанные с быстрыми визуальными стимулами, фрагментированной информацией и плотной социальной обратной связью в режиме онлайн.
Исследования функциональной нейровизуализации показывают, что частое получение небольших, но непредсказуемых вознаграждений (уведомления, лайки, короткие ролики) может повышать чувствительность систем вознаграждения к быстрым стимулам и снижать привлекательность более медленных источников награды, требующих когнитивного усилия и ожидания.
При значительном объёме экранного времени нередко происходит вытеснение жизненно важных для развития процессов: сна, физической активности, длительного чтения и периода скуки, служащего стимулом для созревания внутренней регуляции и воображения.
Таким образом, мозг ребёнка цифровой эпохи — это не новый орган, а прежняя нейронная архитектура, адаптирующаяся к иной среде, где доминируют быстрые, насыщенные визуальные стимулы и высокая частота социальной обратной связи. Именно эта среда задаёт траекторию нейропластичных изменений и формирует специфический когнитивный и эмоциональный профиль современных поколений — с учётом индивидуальной восприимчивости и баланса офлайн-опыта.
********
Любителям «пруфов» мой ChatGPT 5.1 тут же набросал подкрепление к тексту.
Associations Between Screen Based Media Use and Brain White Matter Integrity in Preschool Aged Children — исследование, показавшее, что у дошкольников (3–5 лет) с большим экранным временем отмечается ниже микроструктурная целостность белого вещества, отвечающего за язык и раннюю грамотность.
https://reachoutandread.org/.../Hutton_2020_Associations...
Adolescent brain and the natural allure of digital media — обзор, обсуждающий как возрастные “более чем гормональные” изменения в системе вознаграждения делают подростков особенно чувствительными к цифровым стимулам и “вознаграждениям” (соцсети, лайки, уведомления).
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC7366946
Functional connectivity changes in the brain of adolescents with Internet addiction: A systematic literature review of imaging studies — недавний (2024) обзор fMRI-исследований, показывающий, что у подростков и молодых людей с “интернет-аддикцией” наблюдаются изменения связности (functional connectivity) в исполнительных, “дефолтных” и наградных сетях мозга.
https://discovery.ucl.ac.uk/.../1/IA_PLOS%20MH%202024.pdf
The Power of the Like in Adolescence — эксперимент с fMRI, где подростки смотрели свои фотографии в симулированной соцсети; при виде “много лайков” активировались регион “награды” (вентральный стриатум), социально-когнитивные зоны и визуального внимания. Это иллюстрирует дофаминовый отклик на социальную обратную связь из соцсетей.
https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC5387999/
Role of Sleep and White Matter in the Link Between Screen Time and Depression in Childhood and Early Adolescence — недавнее проспективное исследование (дети 9–13 лет), в котором связь экранного времени с симптомами депрессии частично опосредуется снижением качества сна и изменениями в белом веществе мозга. https://www.psychiatry.pitt.edu/jama-pediatrics-role...
***********
Эмпирические данные из крупных когорт (в том числе на базе ABCD) и отдельных МРТ-исследований дошкольников подтверждают, что повышенное экранное время ассоциируется с изменениями в морфометрии коры и микроструктуре белого вещества.
Однако чаще всего такие изменения интерпретируются не как повреждения, а как варианты траектории созревания — возможно, замедление нормальных процессов развития. Например, у дошкольников с высокой нагрузкой экранов было выявлено снижение целостности белого вещества в трактах, поддерживающих язык и грамотность.
Для школьников/подростков на основе данных ABCD и других исследований есть сигналы, что более интенсивное медиапотребление может коррелировать с морфометрическими особенностями, хотя результаты неоднозначны и чувствительны к методологии, демографии и контекстам.
Функциональные исследования указывают, что цифровая среда способна влиять на взаимодействие между системами внимания, когнитивного контроля и вознаграждения, а также на обработку социальной информации. Однако большинство таких данных получено у подростков с признаками проблемного или зависимого использования устройств, а не у всех детей, активно пользующихся смартфонами.
Систематические обзоры fMRI-работ показывают, что у подростков с интернет- или смартфон-зависимостью нередко выявляются изменения активации и функциональной связности в дорсолатеральной префронтальной коре и передней поясной коре — областях, поддерживающих торможение автоматических реакций и удержание цели.
Также описываются сдвиги в согласованности теменно-лобных сетей, участвующих в перераспределении внимания, и повышенная чувствительность системы вознаграждения к цифровым стимулам.
В практическом ключе это означает, что в условиях зависимости сети, отвечающие за устойчивый фокус и саморегуляцию, могут работать менее экономно, тогда как сети, реагирующие на новизну и быстрые сигналы (уведомления), легче захватывают приоритет.
Важно подчеркнуть, что такие нейронные паттерны не являются универсальными: они наблюдаются именно тогда, когда имеет место утрата контроля над поведением, а не при массовом повседневном использовании цифровых устройств.
Продольные исследования привычного обращения к социальным сетям в подростковом возрасте показывают, что частое ориентирование на цифровую обратную связь может ассоциироваться с повышением реакции вентрального стриатума на социальные сигналы и большей вовлечённостью инсулы и миндалины, связанных с эмоциональной значимостью.
В ряде работ прослеживается также участие областей когнитивного контроля при ожидании лайков и откликов. Это позволяет предположить, что социальная обратная связь в онлайне может приобретать особую мотивационную ценность, однако степень и устойчивость таких изменений зависит от множества факторов — от индивидуальной уязвимости до контекста использования.
Отдельное направление исследований связано с цифровыми когнитивными тренировками. Данные показывают, что специально разработанные обучающие игры и приложения могут улучшать отдельные когнитивные функции — например, рабочую память или пространственные навыки — и сопровождаться изменениями в паттернах активации лобных и теменных областей.
В некоторых работах описаны и структурные эффекты при длительных тренировках, однако пока такие данные ограничены и требуют подтверждения в больших выборках. Принципиально важно, что эффекты строго специфичны: тренируя рабочую память, мы улучшаем рабочую память, но не автоматически способность к планированию или саморегуляции.
Таким образом, текущее состояние науки поддерживает представление о том, что цифровая среда может направлять нейропластичность в зависимости от того, какие именно сети часто и многократно активируются. При этом характер изменений определяется не самим фактом использования технологий, а сочетанием индивидуальных особенностей, уровня контроля, качества контента и баланса с офлайн-опытом.
Когда речь заходит о том, что можно назвать «другим wiring» у поколения цифровых детей, важно сразу прояснить рамки: доказанный факт состоит в том, что речь идёт не о появлении новых структур мозга, а о перераспределении акцентов между уже существующими сетями и о смещении траекторий их тренировки под влиянием цифровой среды. На это указывают современные нейронаучные обзоры: архитектура мозга остаётся прежней, меняется только среда обучения, а значит — то, какие сети получают преимущество в развитии.
Далее — гипотеза, основанная на косвенных данных и теоретических моделях нейропластичности: в среднем у детей, выросших в цифровой экосистеме, предполагается изменение «весов» между сетями внимания и восприятия. Цифровая среда постоянно предъявляет быстрые визуальные стимулы, множественные источники информации и требует мгновенного переключения.
Поэтому предположительно лучше тренируются навыки быстрого визуального сканинга, переключения между элементами на экране, распознавания паттернов в динамичных потоках изображений и управления несколькими лёгкими каналами одновременно (когда одновременно играют роль чат, видео и музыка).
Одновременно предполагается, что относительно меньше тренируются навыки устойчивого монофокусного внимания на одном линейном стимуле — например, чтение книги без иллюстраций или прослушивание лекции без визуальной поддержки.
Сюда же предположительно относится снижение привычки к «медленным» формам воображения, когда ребёнок сам достраивает мир в условиях скуки, и возможное ослабление телесно-сенсорной интеграции, связанной с грубой моторикой и ориентацией в пространстве вне экрана.
Эти различия не следует трактовать как патологию: это предполагаемая иная специализация при том же общем биологическом бюджете нейронных ресурсов.
Следующий блок утверждений относится к тому, что уже поддержано более устойчивыми эмпирическими данными. Доказанный факт: цифровые стимулы, особенно в формате социальных сетей и коротких видео, действительно дают большое количество маленьких и часто непредсказуемых наград — уведомления, лайки, появление нового ролика.
Гипотеза, опирающаяся на данные нейровизуализации у подростков с проблемным использованием, заключается в том, что система вознаграждения адаптируется к такому паттерну подкреплений, формируя новую «дофаминовую экономику», в которой частые мгновенные стимулы получают приоритет над медленными и требующими усилия.
Это может снижать привлекательность традиционных наград, таких как успех в учёбе или завершение долгого проекта, и может усиливать поиск новизны и мгновенных реакций окружающих. Такая картина подтверждается именно у групп с утратой контроля над использованием, а не у всех без исключения детей.
И наконец, то, что считается надёжным фактом: значительную часть наблюдаемых сдвигов определяет эффект вытеснения. Речь не о непосредственном воздействии пикселей на нейроны, а о том, что исчезает из окружающей среды.
Хроническое недосыпание доказанно влияет на созревание префронтальной коры, гиппокампа и систем эмоциональной регуляции; снижение физической активности доказанно уменьшает объём сенсомоторного опыта и проприоцептивной обратной связи; сокращение живого общения, чтения и совместных игр доказанно ослабляет интенсивность вербализации и социального моделирования, которые в детстве являются мощными драйверами развития сложных когнитивных сетей.
Таким образом, фактическая часть состоит в изменении среды развития и вытеснении ключевых источников нейронного опыта, а гипотетическая часть — в предположении, что под действием этой новой среды может формироваться иной профиль специализации внимания, восприятия и мотивации. Мозг, вероятнее всего, остаётся тем же — но учится на другом материале, и именно это определяет возможные отличия поколения цифровой эпохи от тех, кто рос в доэкранную эпоху.
Таким образом, складывающаяся картина не сводится к единой «теории мозга поколения смартфона», но постепенно формируется набор концептуальных рамок, которые позволяют описывать наблюдаемые эффекты не как случайные находки отдельных исследований, а как элементы общей модели.
Модель цифровой нейропластичности подчёркивает, что мозг ребёнка и подростка остаётся той же архитектурой, но подвергается тренировке в иной среде, где быстрые, фрагментированные стимулы усиливают работу bottom‑up внимания и распознавания паттернов, а высокая частота наград перестраивает сетевую экономику дофамина. Индивидуальные различия в генетике, темпераменте и психическом здоровье определяют, будет ли эта перестройка адаптивной или приведёт к зависимым и дисрегуляторным паттернам.
Рамка нейроэкологии медиа рассматривает смартфон и социальные сети не как отдельный токсический агент, а как часть сенсорной и социальной среды, в которую мозг встроен и к которой он адаптируется. В этой перспективе эффекты зависят от типа активности — игра, чат, пассивный просмотр — от контекста, будь то одиночное использование или совместное с родителем или учителем, а также от баланса с офлайн‑опытом, включающим движение, живое общение и чтение.
Наконец, концепция дифференциальной восприимчивости показывает, что средние эффекты экранного времени малы и сильно варьируют в зависимости от исходной уязвимости ребёнка. Для одного подростка та же доза TikTok остаётся развлечением без заметных последствий, для другого становится триггером зависимого паттерна и вызывает сдвиги в сетях контроля и вознаграждения.
Если суммировать осторожно и кратко, то мозг «смартфонных детей» отличается от мозга их родителей не архитектурой, а распределением весов между сетями внимания, награды и контроля. К подростковому возрасту чаще фиксируется большая чувствительность к быстрой, яркой и социальной информации с экрана, меньшая устойчивость внимания в условиях монотонности и отсутствия внешних стимулов, а в раннем детстве при избытке экранов и дефиците живого общения наблюдается чуть менее зрелая организация языковых и исполнительных трактов.
При проблемном, зависимом использовании формируются паттерны, напоминающие другие поведенческие зависимости, где система вознаграждения и контрольные сети оказываются в напряжённом взаимодействии.
Решающее значение имеет не сам телефон, а конфигурация среды: сколько живого общения, сна, движения, книг и свободной игры остаётся вокруг экранов и как устроен «дофаминовый климат» семьи и школы, определяющий баланс между быстрыми подкреплениями и долгосрочными формами мотивации.
Если добавить эволюционный слой, то возникает гипотетическая интерпретация, основанная на принципах поведенческой экологии: складывающаяся картина цифровой нейропластичности и нейроэкологии медиа может рассматриваться не только как индивидуальные изменения мозга ребёнка, но и как коллективная динамика популяции, где редкие и частые генетические профили распределяют роли в новой среде стимулов. В любой популяции всегда присутствуют те, кого можно условно назвать «разведчиками» — носителями врождённой тяги к новизне, риску и быстрой реакции, и «хранителями» — профилями, ориентированными на устойчивость, долгосрочные стратегии, завершение начатого и сохранение порядка.
Исторически медленные циклы награды и редкие кризисы обеспечивали баланс: разведчики инициировали движение вперёд, а хранители удерживали систему от распада. Цифровая же среда, насыщенная мгновенными подкреплениями и высокой частотой социальных сигналов, предположительно смещает этот баланс. «Разведчики» получают дополнительное преимущество, потому что их естественная тяга к новизне совпадает с логикой цифровой экономики внимания, где reward-система постоянно активируется. Но именно «хранители» становятся критически важными в условиях перегрузки и неопределённости — они обеспечивают способность к длительному планированию, концентрации и сопротивлению импульсивным паттернам.
Вытеснение сна, физической активности и живого общения, сопровождающее цифровую среду, теоретически может усиливать напряжение между этими профилями, делая их взаимодействие ключевым адаптационным механизмом, от которого зависит коллективная устойчивость.
В такой перспективе «другое wiring» цифрового поколения можно описывать не только как результат нейропластической тренировки в иной среде, но и как эволюционно-социальную конфигурацию, где разные поведенческие профили взаимодействуют, формируя баланс между движением вперёд и сохранением порядка.
Это объясняет, в рамках данной гипотезы, почему в кризисных ситуациях решающее значение имеет не только индивидуальная способность мозга выдерживать нагрузку, но и распределение ролей внутри популяции — кто в ней разведчик, а кто хранитель — и насколько они способны компенсировать друг друга в новой, цифровой экологии.
______________
Тем, кто ничего не понял из текста выше, уже на пальцах и попроще…Мозг детей сегодня не новый — он такой же, как у нас, просто тренируется в другой среде. Смартфоны дают много ярких и быстрых стимулов, и ребёнок привыкает к постоянному переключению и мгновенной реакции. При этом остаётся меньше времени на сон, движение, живое общение и скуку — а именно они развивают внимание, речь, фантазию и самоконтроль. Экран сам по себе не вреден, но когда он вытесняет реальную жизнь — развитие может идти медленнее. У одних детей всё проходит без последствий, у других — появляется зависимость и трудности с концентрацией. Главное — не запрещать технологии, а сохранять баланс и быть рядом.
------
Как вы заметили, я читаю комментарии и смотрю на те ссылки, которые вы присылаете, просто изучить такое количество работ, требует много времени, вот постепенно добавляю то, до чего «доходят руки»

Постоянно читаю вопросы «что делать», слава Богу, перестали звучать «кто виноват»)))), на второй вопрос ответа два, сначала гены, а потом те чебурашки, которые не стали развивать свои сети до максимума, не заметили у себя неполезного сужения, которое вышло за рамки здоровой возрастной оптимизации. Я снова подчеркну полную бесполезность общих советов для цивилизации. Пока ваша собственная голова не найдёт приемлемого лично для вас, решения, вы не продвинетесь.
В качестве помощника можно обращаться к психологу, психотерапевту, неврологу, психиатру, чтобы на очной консультации вам помогли сузить список мер, которые вы можете предпринять в своей ситуации.
Поэтому всё, что пишу я (тем более в Фейсбуке), что преподаётся в ВУЗах, описывает некое статистическое большинство, от которого отличается любой отдельно взятый человек, потому что это - усреднение. В жизни всё гораздо сложнее. Талантливый студент\ученик способен на базе полученных знаний, выделить из общего -частное и эффективно помочь. Поэтому не надо возводить в абсолют всякие там «нормы» и паниковать от того, что у вас какие-то величины отличаются. Про нормы физиологии у меня есть отдельная публикация пару месяцев назад, где я подробно объясняю, откуда они вообще взялись и как надо к этому относиться.
-------------------------_____________________
Вот такое общее вступление перед тем, как я вам покажу ту серию вопросов, которыми я пользуюсь при тестировании на раннее начало деменции. ПОЧЕМУ «ХОЧУ» НЕ ПЕРЕХОДИТ В «МОГУ».
В реальности это конфликт сератонино-допаминовой системы (в противостоянии дофаминергической и серотонинергической систем, которые образуют своеобразное «перетягивание каната» внутри мозга), у некоторых он задан генетически, я имею в виду дисбаланс, но у всех остальных он всё равно происходит периодически, в результате серии событий.
Дофамин, традиционно ассоциируемый с мотивацией и стремлением к будущему вознаграждению, выполняет роль двигателя, побуждающего к движению и открывающего перспективу нового опыта. Серотонин, напротив, закреплён за функцией сохранения достигнутого и минимизации риска; он действует как тормоз, удерживающий систему от шагов, которые могут показаться опасными или разрушительными. В этой динамике префронтальная кора выступает как водитель, принимающий решения на основе баланса сигналов, поступающих от обеих систем.
Когда серотонинергическая активность оказывается доминирующей, желание не трансформируется в действие. Мозг в таком случае интерпретирует потенциальный риск не как задачу, требующую решения, а как катастрофу, которую необходимо предотвратить. Дополнительную роль играет сеть пассивного режима работы мозга (DMN), усиливающая воспоминания о прошлых неудачах и превращающая их в аргументы против будущих шагов. К этому добавляется снижение чувствительности механизма ошибки предсказания вознаграждения: мозг перестаёт верить, что новое действие принесёт положительный результат, и тем самым блокирует мотивационный импульс.
Таким образом, ситуация, в которой субъект испытывает желание, но не ощущает возможности его реализовать, является проявлением биологии осторожности. Это встроенный эволюционный механизм защиты, который минимизирует вероятность опасных решений, но одновременно может препятствовать реализации намерений и ограничивать движение вперёд.
В АКАДЕМИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ ПОДОБНАЯ ДИНАМИКА ДЕМОНСТРИРУЕТ, ЧТО ГРАНИЦА МЕЖДУ «ХОЧУ» И «МОГУ» ОПРЕДЕЛЯЕТСЯ НЕ СТОЛЬКО ВОЛЕВЫМИ УСИЛИЯМИ, СКОЛЬКО БАЛАНСОМ НЕЙРОХИМИЧЕСКИХ СИСТЕМ, РЕГУЛИРУЮЩИХ ВОСПРИЯТИЕ РИСКА, ПАМЯТИ И ОЖИДАНИЯ НАГРАДЫ.
Именно здесь возникает вопрос о свободной воле: она оказывается не абсолютной автономией субъекта, а результатом сложного взаимодействия биологических ограничений и когнитивных стратегий. ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ СВОБОДА ПРОЯВЛЯЕТСЯ НЕ В ПОЛНОМ ПРЕОДОЛЕНИИ ЭТИХ МЕХАНИЗМОВ, А В СПОСОБНОСТИ ОСОЗНАВАТЬ ИХ И ИСКАТЬ СПОСОБЫ СМЕЩЕНИЯ БАЛАНСА В ПОЛЬЗУ ДЕЙСТВИЯ. Однако попытки использовать стимуляторы и агонисты в высоких дозах или в малых, но длительно, сломают систему естественной регуляции, когда, например, рискованное действие не будет заторможено и приведёт к ущербу, поскольку субъект больше не заметит, что сами оценки его рисков уже неверны.
******ПЕРЕХОДИМ К ВОПРОСАМ:
1. Я откладываю старт, пока «не буду готов».
2. Я покупаю курсы, книги, планы — но не начинаю.
3. Я больше думаю о последствиях, чем о результате.
4. Ошибка для меня — позор, а не информация.
5. Мне нужно одобрение, прежде чем действовать.
6. Если не уверена в победе, я не играю.
7. Я часто перепроверяю то, что уже решил.
8. Новое дело мне хочется… но от него же устаю.
Интерпретация
0–2 Дофамин ведёт
3–5 Решение зависит от среды
6–8 Серотонин заблокировал выход из зоны стабильности
Когда страх последствий больше радости ожидания — дофамин проиграл.
В диапазоне от нуля до двух баллов доминирует дофаминергическая система. Это состояние характеризуется тем, что энергия будущего ещё не иссякла, а мозг продолжает ожидать вознаграждения от каждого нового шага. В подобных условиях субъект не склонен ждать внешних разрешений или инструкций, поскольку внутренний импульс к действию оказывается достаточным для запуска поведения.
Позитивная сторона этого состояния заключается в способности человека многократно перезапускать собственную жизнь, инициировать движение вперёд и становиться первопроходцем там, где другие предпочитают выжидать.
Однако чрезмерное преобладание дофаминергического импульса над регуляторными механизмами приводит к риску: двигатель оказывается мощнее руля и тормозов, что порождает импульсивность, ошибки на высоких скоростях и неспособность учитывать границы других людей.
Таким образом, низкий диапазон баллов представляет собой одновременно потенциал прорыва и угрозу катастрофы, а исход определяется зрелостью префронтальной коры, её способностью к дисциплине и обратной связи. При достаточном уровне саморегуляции человек становится первооткрывателем, при её дефиците — беглецом, постоянно уходящим вперёд от самого себя.
*******
В промежутке от трёх до пяти баллов наблюдается равновесие между дофаминергической и серотонинергической системами. Здесь мотивационный импульс «давай» уравновешивается предостерегающим сигналом «осторожно». В результате субъект обладает потенциалом к действию, но не всегда решается на его реализацию. Это состояние не следует трактовать как слабость; скорее оно представляет собой момент выбора, зависящий от среды.
При наличии поддержки, ясной цели и конструктивного окружения дофамин получает преимущество, и человек склонен к движению вперёд. Однако в присутствии скептиков, циников или чрезмерно осторожных партнёров серотонин активирует режим укрытия, и субъект отказывается от риска.
Диапазон трёх–пяти баллов остаётся неопределённым: судьба ещё не решена, и многое возможно. В то же время именно эта позиция оказывается наиболее коварной, поскольку человек может провести десятилетия в ожидании «идеальных условий для старта», которые так и не наступят.
*******
В интервале от шести до восьми баллов серотонинергическая система устанавливает заслон. В этом состоянии мозг перестаёт верить в выгоду от изменений не потому, что субъект утратил желание, а потому что тело принимает решение сохранять силы. На нейронном уровне это проявляется как защитный механизм, направленный на сохранение функционирующих структур. На поведенческом уровне подобное состояние превращается в жизнь в коридоре, где будущее не строится, а откладывается.
Положительным аспектом является устойчивость в кризисных ситуациях: такие люди не склонны к панике и способны удерживать систему, когда другие теряют контроль.
Однако обратная сторона заключается в том, что при изменении внешнего мира они оказываются заперты в прошлом, которое уже не существует.
******
Диапазон шести–восьми баллов не является зоной стабильности; напротив, это пространство медленного исчезновения возможностей. Выход из него невозможен в одиночку: требуется внешний импульс — новая среда или значимый человек, способный вернуть мозгу веру в то, что шаг вперёд вновь принесёт награду.
---------------------
Давайте попробую перейти к общим советам.
В диапазоне от нуля до двух баллов, когда дофаминергическая система ведёт и двигатель оказывается сильнее руля, ключевая задача заключается в том, чтобы преобразовать энергию в результат, а не в хаос. Здесь особенно важно формировать замкнутые циклы деятельности: начинать новое лишь после завершения предыдущего, поскольку мозг получает дофамин не только за старт, но и за финиш.
Эффективной стратегией становится поиск окружения, где субъект оказывается слабее других, ведь именно там возникает возможность роста. Ограничение импульса также играет решающую роль: любая идея должна пройти проверку реальностью — через консультацию с экспертом и создание прототипа.
Опасность же заключается в бесконечном списке проектов, отсутствии обратной связи и постоянной смене курса, которые разрушают устойчивость. Формула успеха в этой зоне звучит как «не быстрее — точнее».
_________________
В промежутке от трёх до пяти баллов баланс между дофамином и серотонином нарушен, и решающим фактором становится среда. Задача состоит в том, чтобы перевести желание в автоматизированное действие, минимизировав зависимость от внешних обстоятельств. Здесь работает механизм маленьких побед: ежедневные шаги дают подтверждение «получается», и каждый успех снижает серотониновую тревогу.
Важным инструментом становится контракт с окружением — отчёт перед человеком или группой, который усиливает дофамин внешним подкреплением. Жёсткие сроки на старт также оказываются критичными: отказ от ожидания «готовности» и начало действия без гарантий становятся главным триггером роста.
Опасность же заключается в токсичных советчиках, откладывании до «идеального момента» и попытке всё просчитать заранее.
Формула успеха в этой зоне звучит как «начни, пока не уверен — уверенность придёт позже».
*******
В интервале от шести до восьми баллов серотонин блокирует выход, превращая систему в щит без меча. Здесь задача состоит в том, чтобы дать мозгу доказательство того, что новое не равнозначно угрозе. Эффективной стратегией становятся мини‑вызовы в безопасной зоне: дозированная, но регулярная новизна — новый маршрут, новый советник, новый микро‑навык.
Важным фактором является присутствие чужих успехов рядом, поскольку мозг учится через социальное доказательство: «если он смог, значит и я смогу». Переключение окружения также играет решающую роль: не мотивация, а «электрошок среды» — участие в профессиональных сообществах, волонтёрских проектах или курсах с незнакомыми людьми. Опасность же заключается в одиночестве, однообразии среды и бесконечном анализе угроз. Формула успеха в этой зоне звучит как «чуть‑чуть за пределами комфорта — каждый день».
__________________
Общий метапринцип можно выразить следующим образом: в зоне от нуля до двух баллов необходимо приучить дофамин завершать начатое; в диапазоне от трёх до пяти баллов — приучить его начинать без гарантий; а в интервале от шести до восьми баллов — научить не бояться неизвестного.
В КОНЕЧНОМ СЧЁТЕ МЕНЯЕТСЯ НЕ ТОТ, КТО ПРОСТО ХОЧЕТ, А ТОТ, ЧЕЙ МОЗГ ВНОВЬ ПОЛУЧАЕТ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА ДВИЖЕНИЕ, А НЕ ЗА СТОЯНИЕ НА МЕСТЕ.
******
ОБОБЩИМ И УПРОСТИМ: Если рассматривать предложенные нейробиологические стратегии в контексте философии, то каждая зона баллов оказывается не просто состоянием мозга, но и моделью человеческой свободы. В диапазоне от нуля до двух баллов свобода проявляется как энергия импульса, как способность начинать движение без внешних разрешений. Однако эта свобода оказывается хрупкой: она может превратиться в хаос, если не подкреплена дисциплиной и зрелостью префронтальной коры. Здесь свобода воли предстает как сила первооткрывателя, но одновременно как риск бегства от самого себя.
В промежутке от трёх до пяти баллов свобода принимает форму выбора, зависящего от среды. Человек способен действовать, но его решение колеблется между импульсом и осторожностью. В этом состоянии свобода не является абсолютной автономией, а скорее возможностью, которая реализуется при наличии поддержки, ясной цели и конструктивного окружения. Философски это можно интерпретировать как свободу воли в её социальном измерении: она требует не только внутреннего импульса, но и внешних условий, которые позволяют действию состояться.
В интервале от шести до восьми баллов свобода оказывается наиболее ограниченной. Серотонин блокирует выход, и субъект живёт в коридоре сохранения, где будущее откладывается. Здесь свобода воли проявляется как способность выйти за пределы страха неизвестного, но для этого требуется внешний импульс — новая среда, новые люди, новые доказательства того, что движение не равно угрозе. В философском ключе это состояние можно рассматривать как иллюстрацию того, что свобода никогда не существует в вакууме: она нуждается в подтверждении, в опыте, который возвращает мозгу веру в награду за шаг вперёд.
____________
ТАКИМ ОБРАЗОМ, ТРИ ЗОНЫ БАЛЛОВ МОЖНО ИНТЕРПРЕТИРОВАТЬ КАК ТРИ МОДЕЛИ СВОБОДЫ: СВОБОДА ИМПУЛЬСА, СВОБОДА ВЫБОРА И СВОБОДА ПРЕОДОЛЕНИЯ. ВСЕ ОНИ ПОКАЗЫВАЮТ, ЧТО ВОЛЯ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ЧИСТОЙ АБСТРАКЦИЕЙ, А ВСЕГДА ВСТРОЕНА В БИОЛОГИЧЕСКИЕ И СОЦИАЛЬНЫЕ КОНТЕКСТЫ. Человек меняется не потому, что «хочет», а потому что его мозг вновь получает вознаграждение за движение, а не за стояние на месте. В этом смысле свобода воли — это не абсолютная независимость, а способность смещать баланс между дофамином и серотонином в пользу действия, даже когда обстоятельства сопротивляются.
_________________
Господа, я вас снова прошу прочесть все прядущие части, иначе будет потерян общий контекст, и снова случайные люди начнут писать разные глупости в комментариях, а я снова начну на них жаловаться)))).
**************
На заметку психиатрам... когда я категорически не даю СИОЗС препараты... вот именно по этому самому тесту.

Как обычно, почитав комментарии, нашлась извечная народная жалоба на ухудшение памяти, и вероятно, вчерашняя публикация про деменцию, снова акцентировала всеобщее внимание. Я пока умышленно обойду темы устройства памяти с позиции современной нейробиологии, поскольку это пока зыбкая почва, очень много различных гипотез и нет так много консенсусных мнений, поэтому прямо перейду к результатам одного интересного исследования.
Речь об исследовании Мартина Дреслера и коллег, опубликованного в журнале Neuron в 2017 году под названием Mnemonic Training Reshapes Brain Networks to Support Superior Memory, https://www.cell.com/fulltext/S0896-6273(17)30087-9 направленное на проверку гипотезы о том, что исключительные способности к запоминанию, демонстрируемые участниками мировых чемпионатов по памяти, не являются результатом каких-либо врождённых анатомических или физиологических особенностей их мозга, а формируются преимущественно за счёт длительной практики и использования специфических мнемонических стратегий, прежде всего метода локусов.
Авторы поставили задачу выяснить, можно ли посредством систематического применения данного метода изменить функциональную организацию мозга у обычных людей таким образом, чтобы она приблизилась к той, которая наблюдается у «атлетов памяти», и привести к сопоставимому росту эффективности запоминания, причём с сохранением эффекта спустя месяцы после окончания тренировки.
В первой части работы приняли участие двадцать три профессиональных атлета памяти, входивших в число пятидесяти лучших участников мировых чемпионатов по памяти на момент проведения исследования; группу сравнения составили здоровые люди сопоставимого возраста и уровня образования, никогда ранее не проходившие обучения техникам мнемоники и не имеющие профессионального опыта в соревнованиях по запоминанию.
Всем испытуемым проводили функциональную магнитно-резонансную томографию как в состоянии покоя, так и во время активного кодирования списка из семидесяти двух существительных; затем их просили воспроизвести этот список немедленно после предъявления, спустя двадцать минут и спустя двадцать четыре часа, что позволяло оценить как краткосрочное, так и отсроченное удержание материала.
Поведенческие результаты в выборке чемпионов продемонстрировали практически полное воспроизведение списка через двадцать минут (в среднем они пропускали лишь одно-два слова), тогда как участники контрольной группы вспоминали около сорока слов из семидесяти двух, что указывало на почти двукратное различие в эффективности консолидации информации при идентичном материале и условиях.
Во второй части эксперимента была сформирована независимая выборка из пятидесяти одного человека без предварительного опыта мнемонических тренировок, которых случайным образом распределили на три группы: первая занималась методом локусов с использованием стандартизированной шестинедельной программы ежедневных онлайн-занятий, направленной на формирование устойчивых стратегий визуально-пространственного кодирования; вторая выполняла интенсивные упражнения на рабочую память по схеме dual n-back, которые являются признанным инструментом когнитивного тренинга, но не включают создание навигационных ассоциаций; третья группа не проходила никакого вида тренировки и служила пассивным контролем.
Все участники, независимо от группы, проходили полный протокол обследования до и после шестинедельного периода, включая функциональную томографию в состоянии покоя и при запоминании слов, а также тестирование воспроизведения списков сразу после предъявления, спустя двадцать минут, спустя двадцать четыре часа и ещё раз через четыре месяца на новом, ранее не встречавшемся наборе из семидесяти двух слов.
До тренинга участники всех групп показывали сходные результаты, воспроизводя за двадцать минут около двадцати шести — тридцати слов, тогда как после шести недель тренировки методом локусов их показатель более чем удвоился и приблизился к уровню, наблюдаемому у чемпионов, причём эффекты сохранялись даже через четыре месяца без дополнительной практики, тогда как у групп рабочей памяти и пассивного контроля значимого улучшения по сравнению с исходным уровнем выявлено не было.
Ключевым элементом исследования стал анализ функциональной связности между семьюдесятью одной областью мозга, относящейся к системам памяти, внутренней когнитивной активности и зрительно-пространственной обработки, включая сеть пассивного режима работы мозга (default mode network), медиальные височные области с гиппокампом и прилегающими структурами, а также зрительные ассоциативные зоны; для каждой пары областей рассчитывалась синхронность флуктуаций сигнала BOLD, что давало около двух с половиной тысяч связей на одно состояние (покой или задача) и, соответственно, порядка пяти тысяч параметров связности в суммарном анализе на каждого участника.
Сравнение опытных атлетов памяти с контрольными участниками показало наличие специфической «подписи чемпиона» — матрицы связности, характеризующейся усилением межсетевых взаимодействий между зрительными областями, медиально-височными структурами и default mode network в состоянии покоя, а также повышенной когерентностью внутри этих сетей в условиях активного запоминания, что указывало на высокую степень интеграции систем, отвечающих за построение визуально-пространственных сцен и автобиографических ассоциаций.
После шести недель тренировки методом локусов у новичков наблюдался систематический сдвиг паттерна связности в сторону «мозга чемпиона», причём степень этого сдвига по каждому отдельному участнику статистически значимо предсказывала величину прироста объёма воспроизводимых слов как сразу после тренировки, так и через четыре месяца, что свидетельствовало о долговременной перестройке функциональной организации мозга в ответ на мнемоническую практику и подтверждало причинно-прогностическую, а не просто корреляционную роль выявленных сетевых изменений.
Авторы подчёркивали, что структурные параметры мозга, такие как объём гиппокампа или толщина коры отдельных областей, не продемонстрировали значимых различий между чемпионами и контрольной группой, а значит, отличия заключаются не в макроанатомических характеристиках, а в распределённой конфигурации связей между ключевыми сетями, участвующими в кодировании и долговременной консолидации эпизодического материала.
Ограничения исследования включали сравнительно небольшие размеры выборок — двадцать три атлета и пятьдесят один новичок, что снижает возможность генерализации выводов на более широкую популяцию; оценку лишь одного типа памяти — свободное воспроизведение списков слов, что не позволяет автоматически переносить результаты на другие когнитивные домены, такие как пространственная навигация, распознавание лиц или автобиографические события; отсутствие данных о многолетней устойчивости выявленных эффектов и потенциального влияния внешних факторов в длительной перспективе; а также отсутствие генетического анализа, что не даёт оснований полностью исключить роль наследуемых особенностей в исходных различиях между группами.
Тем не менее проведённая работа УБЕДИТЕЛЬНО ПОКАЗАЛА, ЧТО РАЗНИЦА МЕЖДУ ЧЕМПИОНОМ И ОБЫЧНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ В УСЛОВИЯХ СОРЕВНОВАНИЙ ПО ПАМЯТИ МОЖЕТ ОБЪЯСНЯТЬСЯ ПРЕЖДЕ ВСЕГО ОБУЧАЕМОЙ КОНФИГУРАЦИЕЙ ФУНКЦИОНАЛЬНЫХ СЕТЕЙ МОЗГА И ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫХ СТРАТЕГИЙ ЗАПОМИНАНИЯ, А НЕ ВРОЖДЁННЫМ «СУПЕР-МОЗГОМ», И ЧТО ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННЫЙ МНЕМОНИЧЕСКИЙ ТРЕНИНГ СПОСОБЕН НЕ ТОЛЬКО УЛУЧШИТЬ ПОВЕДЕНЧЕСКИЕ ПОКАЗАТЕЛИ, НО И ПРИВЕСТИ К УСТОЙЧИВОЙ ПЕРЕСТРОЙКЕ МЕХАНИЗМОВ, ОБЕСПЕЧИВАЮЩИХ ДОЛГОВРЕМЕННОЕ УДЕРЖАНИЕ ИНФОРМАЦИИ.
*****
Практическое значение исследования выходит далеко за пределы соревнований по памяти. Метод локусов может быть использован в образовательных программах для улучшения долговременного запоминания учебного материала, в клинической практике для реабилитации пациентов с когнитивными нарушениями, а также в профессиональной подготовке специалистов, которым необходимо удерживать большие объёмы информации. Долговременный эффект, зафиксированный спустя четыре месяца после окончания тренировки, свидетельствует о том, что методика обладает потенциалом устойчивого воздействия и может быть интегрирована в программы когнитивного развития.
____________________


Ira Leon
12 тыс. — подписчики • 104 — подписки
Краткая информация
БИОГРАФИЯ
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.4...14914814&type=3

Read: Аbout_details

Профиль · Модель

Работает в Senior Advisor

Училась в Школа 132 Киев, Академика Глушкова, 28

Училась в Massachusetts Institute of Technology (MIT)

Училась в Columbia University

Училась в Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко

Живет в г. Нью-Йорк

Из г. Киев

На Facebook с: Ноябрь 2011 г.
Раздел "Актуальное"
Collection
Фото
События из жизни
Конфиденциальность · Условия использования · Реклама · Рекламные предпочтения · Файлы cookie ·
Публикации
Прикрепленная публикация
Другие публикации
Ira Leon

9 декабрь в 15:15
·
Часть 22. ЧЕМ МОЗГ ЧЕМПИОНОВ МИРА ПО ЗАПОМИНАНИЮ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ОБЫЧНЫХ ЛЮДЕЙ И МОЖНО ЛИ “СДЕЛАТЬ” СЕБЕ ПОХОЖИЙ МОЗГ ЗА СЧЁТ ТРЕНИРОВКИ МЕТОДОМ ЛОКУСОВ (MEMORY PALACE)? Как обычно, почитав комментарии, нашлась извечная народная жалоба на ухудшение памяти, и вероятно, вчерашняя публикация про деменцию, снова акцентировала всеобщее внимание. Я пока умышленно обойду темы устройства памяти с позиции современной нейробиологии, поскольку это пока зыбкая почва, очень много различных гипотез и нет так много консенсусных мнений, поэтому прямо перейду к результатам одного интересного исследования.
Речь об исследовании Мартина Дреслера и коллег, опубликованного в журнале Neuron в 2017 году под названием Mnemonic Training Reshapes Brain Networks to Support Superior Memory, https://www.cell.com/fulltext/S0896-6273(17)30087-9 направленное на проверку гипотезы о том, что исключительные способности к запоминанию, демонстрируемые участниками мировых чемпионатов по памяти, не являются результатом каких-либо врождённых анатомических или физиологических особенностей их мозга, а формируются преимущественно за счёт длительной практики и использования специфических мнемонических стратегий, прежде всего метода локусов.
Авторы поставили задачу выяснить, можно ли посредством систематического применения данного метода изменить функциональную организацию мозга у обычных людей таким образом, чтобы она приблизилась к той, которая наблюдается у «атлетов памяти», и привести к сопоставимому росту эффективности запоминания, причём с сохранением эффекта спустя месяцы после окончания тренировки.
В первой части работы приняли участие двадцать три профессиональных атлета памяти, входивших в число пятидесяти лучших участников мировых чемпионатов по памяти на момент проведения исследования; группу сравнения составили здоровые люди сопоставимого возраста и уровня образования, никогда ранее не проходившие обучения техникам мнемоники и не имеющие профессионального опыта в соревнованиях по запоминанию.
Всем испытуемым проводили функциональную магнитно-резонансную томографию как в состоянии покоя, так и во время активного кодирования списка из семидесяти двух существительных; затем их просили воспроизвести этот список немедленно после предъявления, спустя двадцать минут и спустя двадцать четыре часа, что позволяло оценить как краткосрочное, так и отсроченное удержание материала.
Поведенческие результаты в выборке чемпионов продемонстрировали практически полное воспроизведение списка через двадцать минут (в среднем они пропускали лишь одно-два слова), тогда как участники контрольной группы вспоминали около сорока слов из семидесяти двух, что указывало на почти двукратное различие в эффективности консолидации информации при идентичном материале и условиях.
Во второй части эксперимента была сформирована независимая выборка из пятидесяти одного человека без предварительного опыта мнемонических тренировок, которых случайным образом распределили на три группы: первая занималась методом локусов с использованием стандартизированной шестинедельной программы ежедневных онлайн-занятий, направленной на формирование устойчивых стратегий визуально-пространственного кодирования; вторая выполняла интенсивные упражнения на рабочую память по схеме dual n-back, которые являются признанным инструментом когнитивного тренинга, но не включают создание навигационных ассоциаций; третья группа не проходила никакого вида тренировки и служила пассивным контролем.
Все участники, независимо от группы, проходили полный протокол обследования до и после шестинедельного периода, включая функциональную томографию в состоянии покоя и при запоминании слов, а также тестирование воспроизведения списков сразу после предъявления, спустя двадцать минут, спустя двадцать четыре часа и ещё раз через четыре месяца на новом, ранее не встречавшемся наборе из семидесяти двух слов.
До тренинга участники всех групп показывали сходные результаты, воспроизводя за двадцать минут около двадцати шести — тридцати слов, тогда как после шести недель тренировки методом локусов их показатель более чем удвоился и приблизился к уровню, наблюдаемому у чемпионов, причём эффекты сохранялись даже через четыре месяца без дополнительной практики, тогда как у групп рабочей памяти и пассивного контроля значимого улучшения по сравнению с исходным уровнем выявлено не было.
Ключевым элементом исследования стал анализ функциональной связности между семьюдесятью одной областью мозга, относящейся к системам памяти, внутренней когнитивной активности и зрительно-пространственной обработки, включая сеть пассивного режима работы мозга (default mode network), медиальные височные области с гиппокампом и прилегающими структурами, а также зрительные ассоциативные зоны; для каждой пары областей рассчитывалась синхронность флуктуаций сигнала BOLD, что давало около двух с половиной тысяч связей на одно состояние (покой или задача) и, соответственно, порядка пяти тысяч параметров связности в суммарном анализе на каждого участника.
Сравнение опытных атлетов памяти с контрольными участниками показало наличие специфической «подписи чемпиона» — матрицы связности, характеризующейся усилением межсетевых взаимодействий между зрительными областями, медиально-височными структурами и default mode network в состоянии покоя, а также повышенной когерентностью внутри этих сетей в условиях активного запоминания, что указывало на высокую степень интеграции систем, отвечающих за построение визуально-пространственных сцен и автобиографических ассоциаций.
После шести недель тренировки методом локусов у новичков наблюдался систематический сдвиг паттерна связности в сторону «мозга чемпиона», причём степень этого сдвига по каждому отдельному участнику статистически значимо предсказывала величину прироста объёма воспроизводимых слов как сразу после тренировки, так и через четыре месяца, что свидетельствовало о долговременной перестройке функциональной организации мозга в ответ на мнемоническую практику и подтверждало причинно-прогностическую, а не просто корреляционную роль выявленных сетевых изменений.
Авторы подчёркивали, что структурные параметры мозга, такие как объём гиппокампа или толщина коры отдельных областей, не продемонстрировали значимых различий между чемпионами и контрольной группой, а значит, отличия заключаются не в макроанатомических характеристиках, а в распределённой конфигурации связей между ключевыми сетями, участвующими в кодировании и долговременной консолидации эпизодического материала.
Ограничения исследования включали сравнительно небольшие размеры выборок — двадцать три атлета и пятьдесят один новичок, что снижает возможность генерализации выводов на более широкую популяцию; оценку лишь одного типа памяти — свободное воспроизведение списков слов, что не позволяет автоматически переносить результаты на другие когнитивные домены, такие как пространственная навигация, распознавание лиц или автобиографические события; отсутствие данных о многолетней устойчивости выявленных эффектов и потенциального влияния внешних факторов в длительной перспективе; а также отсутствие генетического анализа, что не даёт оснований полностью исключить роль наследуемых особенностей в исходных различиях между группами.
Тем не менее проведённая работа УБЕДИТЕЛЬНО ПОКАЗАЛА, ЧТО РАЗНИЦА МЕЖДУ ЧЕМПИОНОМ И ОБЫЧНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ В УСЛОВИЯХ СОРЕВНОВАНИЙ ПО ПАМЯТИ МОЖЕТ ОБЪЯСНЯТЬСЯ ПРЕЖДЕ ВСЕГО ОБУЧАЕМОЙ КОНФИГУРАЦИЕЙ ФУНКЦИОНАЛЬНЫХ СЕТЕЙ МОЗГА И ИСПОЛЬЗОВАНИЕМ СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫХ СТРАТЕГИЙ ЗАПОМИНАНИЯ, А НЕ ВРОЖДЁННЫМ «СУПЕР-МОЗГОМ», И ЧТО ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННЫЙ МНЕМОНИЧЕСКИЙ ТРЕНИНГ СПОСОБЕН НЕ ТОЛЬКО УЛУЧШИТЬ ПОВЕДЕНЧЕСКИЕ ПОКАЗАТЕЛИ, НО И ПРИВЕСТИ К УСТОЙЧИВОЙ ПЕРЕСТРОЙКЕ МЕХАНИЗМОВ, ОБЕСПЕЧИВАЮЩИХ ДОЛГОВРЕМЕННОЕ УДЕРЖАНИЕ ИНФОРМАЦИИ.
*****
Практическое значение исследования выходит далеко за пределы соревнований по памяти. Метод локусов может быть использован в образовательных программах для улучшения долговременного запоминания учебного материала, в клинической практике для реабилитации пациентов с когнитивными нарушениями, а также в профессиональной подготовке специалистов, которым необходимо удерживать большие объёмы информации. Долговременный эффект, зафиксированный спустя четыре месяца после окончания тренировки, свидетельствует о том, что методика обладает потенциалом устойчивого воздействия и может быть интегрирована в программы когнитивного развития.
____________________
Добавлю сюда пояснения по специфике и терминологии.
Метод локусов имеет глубокие корни в античной риторической традиции: его описывали Цицерон и Квинтилиан как технику, позволяющую оратору удерживать в памяти длинные последовательности аргументов и примеров, размещая их мысленно в знакомом пространстве, будь то архитектурное здание или воображаемый путь. В этом смысле исследование Dresler и коллег представляет собой современное нейробиологическое подтверждение практики, известной более двух тысяч лет, и демонстрирует, что древние наблюдения о силе пространственной визуализации находят прямое отражение в функциональной организации мозга.
Особое значение имеет сопоставление метода локусов с другими формами когнитивного тренинга, в частности с упражнениями на рабочую память, такими как dual n‑back. Несмотря на интенсивность и признанную эффективность этих упражнений для развития определённых аспектов внимания и кратковременного удержания информации, они не приводят к перестройке сетей, сходной с «подписью чемпиона», и не обеспечивают долговременного прироста в воспроизведении списков слов. Это подчёркивает уникальность метода локусов, который не только улучшает поведенческие показатели, но и формирует специфическую конфигурацию межсетевых связей.
Результаты исследования ставят под сомнение жёсткое противопоставление «железа» и «софта» в мозге. Если функциональная организация сетей может быть перестроена за шесть недель систематической практики, то граница между врождённым и приобретённым оказывается гораздо более проницаемой, чем принято считать. Это открывает возможность рассматривать память не как фиксированную способность, а как динамическую систему, поддающуюся обучению и перенастройке, что имеет прямое отношение к философским дискуссиям о свободе, пластичности и автономии человеческого разума.
С точки зрения эволюции можно предположить, что распределение когнитивных стратегий в популяции обеспечивает баланс между «разведчиками», склонными к поиску новых путей и инноваций, и «хранителями», поддерживающими устойчивость и порядок. Метод локусов, будучи искусственной стратегией, воспроизводит этот баланс на индивидуальном уровне, усиливая способность к созданию новых ассоциативных связей и одновременно укрепляя долговременную консолидацию. Таким образом, пластичность функциональной организации мозга может рассматриваться как адаптивный механизм, позволяющий популяции сочетать инновационность и стабильность.
----------------
Предварю вопросы и сразу скажу, что прямая экстраполяция результатов исследования на геронтологические популяции требует особой осторожности: в исследовании участвовали здоровые молодые взрослые, и пока отсутствуют данные о том, будет ли аналогичная перестройка сетей столь же выраженной у людей старших возрастных групп, особенно при наличии сопутствующих неврологических или сосудистых патологий, которые часто сопровождают старение.
Тем не менее способность метода локусов вызывать пластические изменения в распределённых когнитивных сетях делает его перспективным кандидатом для дальнейших клинических испытаний, направленных на поддержку и реабилитацию эпизодической памяти у пожилых людей, а также у пациентов с лёгкими когнитивными нарушениями.
Эпизодическая память считается наиболее уязвимой к возрастным изменениям по нескольким фундаментальным причинам, связанным с особенностями её нейробиологической реализации. В отличие от семантической памяти, опирающейся преимущественно на распределённые кортикальные представления устойчивых понятий и фактов, эпизодическая память требует одновременной интеграции пространственно-временного контекста, эмоциональной окраски и специфических сенсорных деталей события, что делает её зависимой от целостного функционирования гиппокампа, медиально-височных структур и их связей с префронтальной корой.
Именно эти области, ответственные за формирование, консолидацию и стратегическое извлечение эпизодического опыта, демонстрируют наиболее ранние и выраженные возрастные изменения — снижение нейрогенеза в зубчатой извилине, уменьшение плотности синапсов и дендритных шипиков, а также ухудшение эффективности взаимодействия между гиппокампом и корковыми сетями, включая default mode network, что приводит к затруднениям в создании новых ассоциативных следов и в последующем воспроизведении событий с достаточной точностью и полнотой контекста.
На этом фоне ключевым становится тот факт, что метод локусов опирается именно на те механизмы, которые относительно лучше сохраняются с возрастом: визуально-пространственная навигация, работа зрительных ассоциативных областей и способность использовать устойчивые ментальные карты знакомых пространств. Задействуя древние эволюционные системы ориентирования в окружении и связывая новый материал с хорошо организованными пространственными репрезентациями, метод локусов позволяет частично компенсировать недостаточную эффективность гиппокампальных процессов за счёт усиления межсетевой интеграции и более глубокого кодирования контекста.
Иначе говоря, мнемоническая стратегия переводит задачу запоминания из зоны когнитивного дефицита — слабой и уязвимой эпизодической консолидации — в зону относительного нейронного сохранения — устойчивые зрительно-пространственные сети, которые хуже подвержены возрастной деградации, по крайней мере на ранних и средних этапах старения.
Практическая значимость этого заключается в том, что целенаправленное обучение методу локусов может способствовать поддержанию и реабилитации эпизодической памяти у пожилых людей и у пациентов с лёгкими когнитивными нарушениями, поскольку оно не просто стимулирует «тренировку памяти» в абстрактном виде, а непосредственно усиливает функциональные взаимодействия между теми мозговыми системами, которые необходимы для формирования новой автобиографической информации и которые продолжают играть ведущую роль в повседневной ориентации и организации жизни человека.
Более того, долговременный эффект, показанный в исследовании Дреслера и коллег, позволяет предполагать, что регулярная мнемоническая практика способна не только временно улучшать воспроизведение информации, но и индуцировать устойчивую нейропластичность, частично компенсируя возрастное снижение связности и тем самым замедляя переход от нормального старения к патологическим формам когнитивного снижения. Именно поэтому метод локусов представляется перспективным инструментом для интеграции в программы когнитивного долголетия, направленные на поддержание функциональной независимости и качества жизни в старшем возрасте.
--------------------
Друзья мои дорогие, я несколько устаю от комментариев «бухгалтеров» и «сантехников» о том, что нет методов исправления… мне трудно судить, кто из читателей путает возможности медицины с их личной неспособностью найти специализированные центры, грамотных специалистов… кто пришёл поплакаться в жилетку и констатировать, что сколько информации им не дай, они с места не сдвинутся, потому что им больше нравится жить в роли жертвы обстоятельств и им требуется общественное сочувствие… Волшебных таблеток не будет, для реализации всего потребуются личные усилия, а не просто озвученное желание что-то изменить у себя в позитивную и продуктивную сторону. В моей ленте уже выложено около трёх десятков публикаций в этом конкретном цикле, МЕТОДЫ УКАЗАНЫ, читайте в хронологическом порядке изложения.
_____________________________
P.S. Для ленивых 🤣Гугл и чатбот предлагают:
9 Best Memory Palace Books to Boost Your Brain
Enhancing memory is a goal shared by students, professionals, and lifelong learners alike. Memory palaces, a technique dating back to ancient Greece, offer a powerful method for remembering vast amounts of information by associating it with specific locations in a familiar place. In this article, we will explore nine of the best books on memory palaces that can help you supercharge your brain. Each book provides unique insights and practical strategies to improve your memory.
https://www.keytostudy.com/memory-palace-books-to-boost...

Кто читает цикл, как я и просила, начиная с первой публикации, заметил, что у меня фактичекски вообще не развилось взаимодействие между зрительно-пространственными сетями, и так мне пока не встретился человек с аналогичной патологией, но в данном случае я об этом упоминаю потому, что мне не подходят никакие методы пространственных локусов тренировки памяти, поскольку для меня запомнить положение вещей в пространстве требует таких усилий, что весь объём памяти уже будет занят нагромождением этой информации.
Поэтому с самого детства я отмела эту систему и плавно нащупала ту, которая развилась сама с собой и тоже буквально от рождения, как компенсаторная. Вся информация о мире у меня, как и у искусственного интеллекта, хранится в виде слов (текста) \ звуков. Я могу сходу запомнить огромные объёмы музыкальной информации, всегда держать в голове полный текст цитаты и тем не менее, с возрастом и я не могу запоминать совершенно новую информацию с той же лёгкостью, как в детстве.
Есть ещё одна группа пострадавших)))), которые просто не могут запомнить новую информацию потому, что у неё нет смыслового контекста, её невозможно встроить в уже известное, внимание не фиксируется… то есть, это не столько проблема памяти, сколько желание мозга не тратить ресурс на лишнее. То есть, вечером прочёл, но к утру уже ничего не помнишь)))), поэтому я использую ТЕХНИКУ ВРЕМЕННЫХ СМЫСЛОВЫХ ЯКОРЕЙ: КАК ЗАПОМИНАТЬ ТО, ЧТО ПОКА НЕ ИМЕЕТ СМЫСЛА.
Одной из ключевых трудностей, с которыми сталкиваются люди с выраженной семантической памятью, является парадоксальная избирательность их когнитивных систем: новая информация запоминается легко и надолго лишь в том случае, если может быть немедленно встроена в уже существующую сеть знаний. При отсутствии очевидных связей с тем, что человеку известно, такой материал не просто плохо удерживается — он практически не оставляет следа в долговременной памяти, даже если человек обладает высоким уровнем интеллекта и развитым навыком смысловой обработки данных.
С точки зрения нейробиологии это обусловлено тем, что гиппокамп и медиальные височные структуры, обеспечивающие консолидацию эпизодических следов, активируются лишь тогда, когда новая информация имеет потенциальную значимость для системы знаний, то есть может быть отнесена к определённой категории, связана с уже существующими представлениями или встроена в объяснительную модель. Если же этого не происходит, мозг оценивает содержание как малопригодное для будущего использования и не переводит его в долговременное хранение.
Такой профиль памяти нельзя назвать дефицитарным. Напротив, он является примером высокоэффективной когнитивной стратегии, минимизирующей затраты на запоминание бессмысленных или нерелевантных данных. Однако в процессе обучения, особенно когда сложные понятия приобретают смысл только после постепенного накопления контекста, подобная стратегия приводит к тому, что человек вынужден возвращаться к одному и тому же материалу многократно, потому что при первом предъявлении он «не зацепился» за систему знаний и был утрачен. Проблема в этом случае заключается не в слабости памяти, а в отсутствии механизма временного присвоения новой информации до момента, когда смысл станет очевидным.
Следовательно, истинной задачей становится не тренировка памяти как таковой, а создание таких условий, при которых новый материал не отбрасывается системой из-за временной непонятности.
Практическое решение этой задачи заключается в формировании так называемых временных смысловых якорей — когнитивных конструкций, которые позволяют удержать информацию в состоянии «ожидающего элемента» ещё до того, как сформирована полноценная сеть ассоциаций. Эти якоря могут принимать различные формы в зависимости от того, какие минимальные связи удаётся установить: категориальные, структурные или ассоциативные.
В первом случае человек временно помещает новый элемент в приблизительную категорию и обозначает его отличие от уже известных явлений, тем самым создавая адресное пространство для хранения. Так, знакомство с экономическим понятием меркантилизма может начаться с его отнесения к классу экономических теорий и противопоставления либерализму по признаку роли государства, даже если представления остаются грубыми и неполными. Аналогично, в философских дисциплинах термин феноменологии может быть закреплён через сопоставление с поведенческим подходом по критерию изучения внутреннего опыта.
Второй тип якорей — структурные «пустые формы» — используется в ситуациях, когда невозможно даже приблизительное категоризирование. Тогда новая информация фиксируется как элемент с пока неопределённым положением: человеку достаточно обозначить предполагаемую функцию явления, указать хотя бы одну связанную тему и явно отметить то, что остаётся непонятным. Например, квантовая запутанность может быть зафиксирована как явление, связанное с корреляциями частиц и квантовой информацией, при сохранении открытого вопроса о механизме передачи корреляций. В гуманитарных дисциплинах аналогичный принцип можно использовать в отношении интертекстуальности как функции связывания текстов до прояснения конкретных механизмов.
Третий механизм — временные ассоциативные связи — предполагает создание искусственной, но понятной точки опоры с заранее ожидаемым последующим уточнением. К примеру, понятие эластичности спроса первоначально может быть связано с восприятием рынка как системы чувствительности к цене, или красное смещение — с представлением об удалении объекта, до того момента, когда будет усвоена концепция метрики расширяющейся Вселенной. Даже если первоначальная связь является условной и в дальнейшем полностью заменяется, она предотвращает выпадение следа и делает возможным повторное обращение к концепту, когда появится дополнительная информация.
С точки зрения нейрофизиологии эффективность временных смысловых якорей объясняется тем, что они создают фундамент для дальнейшей интеграции материала посредством поддержки активности гиппокампа и ассоциативных сетей мозга. Даже если актуальная модель ещё не сформирована, мозг получает сигнал о потенциальной значимости содержания и сохраняет его в режиме отсроченной консолидации, ожидая появления новых входов для создания прочной сети.
Исследования, проведённые в рамках теории предсказательного кодирования, показывают, что вероятность долговременного хранения растёт тогда, когда система идентифицирует ожидание будущей связи между элементами опыта, независимо от того, является ли эта связь уже понятной (Keller & Mrsic-Flogel, 2018). Таким образом, якорение формирует не готовое знание, а намерение знания, и этого достаточно для запуска процессов сохранения.
Следует подчеркнуть, что применение таких методик особенно эффективно у людей с доминирующей семантической памятью, для которых логическая связность является обязательным условием консолидации информации. У этой группы традиционные мнемонические техники, основанные на визуально-пространственной навигации, включая метод локусов, оказываются существенно менее полезными, поскольку сами визуальные элементы не обладают для них смыслом и, следовательно, не фиксируются в памяти устойчиво. В отличие от этого, временные смысловые якоря опираются на естественные механизмы их когнитивной архитектуры и укрепляют самую уязвимую зону — способность сохранять информацию до появления понимания.
В результате описанные методы не столько улучшают память, сколько трансформируют стратегию обработки информации, делая её менее зависящей от момента первичного понимания и тем самым уменьшая риск потери потенциально важного материала. Они представляют собой не обходной путь, а прямой инструмент интеграции: знание не навязывается памяти, а получает своё законное место в системе — пусть даже временное.
Именно поэтому такие инструменты могут быть рекомендованы в образовательной практике, особенно при работе со взрослыми и высокообучаемыми людьми, для которых пропуск даже небольшого блока информации способен нарушить понимание более сложных уровней материала.
Перейдём к примерным схемам.
ТЕХНИКА №1 — «Категория-заглушка» (примерное ведро для новой информации)
Формула:
1. Это относится к группе ___
2. И отличается от ___ тем, что ___
История
«Меркантилизм — это относится к экономическим теориям.
И отличается от либеральной экономики тем, что делает акцент на гос. контроле и накоплении золота.»
Философия
«Феноменология — это относится к методам исследования сознания.
И отличается от поведенчества тем, что изучает внутренний опыт, а не поведение.»
Математика
«Матожидание — относится к статистическим характеристикам.
И отличается от моды тем, что опирается на взвешенную вероятность, а не на частоту.»
Экономика
«Кейнсианство — относится к макроэкономической политике.
И отличается от монетаризма тем, что делает ставку на гос. расходы, а не на контроль денег.»
Политология
«Федерализм — относится к формам гос. устройства.
И отличается от унитарного государства распределением полномочий по уровням власти.»
Искусство
«Барокко — относится к стилям европейского искусства.
И отличается от Ренессанса большей эмоциональностью и динамикой.»
*******
ТЕХНИКА №2 — «Пустая форма» (фиксируем раму, если нет ни категории, ни логики)
Формула:
1. Это функция ___
2. Это связано с ___
3. Я пока не понимаю механизм ___
Физика
«Квантовая запутанность — функция связи частиц.
Связана с квантовой информацией.
Механизм передачи корреляций без интервала пока не понимаю.»
Литература
«Интертекстуальность — функция создания смысловых связей между текстами.
Связано с цитированием и аллюзиями.
Пока не понимаю, как это влияет на авторский замысел.»
Психология
«Проекция — функция переноса своих качеств на других.
Связано с защитными механизмами.
Пока не понимаю, как работает распознавание чужого/своего.»
Право
«Прецедент — функция регулирования через пример.
Связано с судебной системой англосаксонского типа.
Пока не понимаю иерархию прецедентов.»
Музыка
«Модуляция — функция смены тональности.
Связана с развитием темы.
Пока не понимаю правило переходов между тональностями.»
******
ТЕХНИКА №3 — «Искусственная связь на будущее» (временная ассоциация, которую потом исправим)
Формула:
1. Это пока связано у меня с ___,
2. но потом будет связано с ___
Социология
«Аномия пока связано у меня с крахом норм.
Но потом будет связано с работами Дюркгейма конкретнее.»
Информатика
«Базис данных пока связано у меня с Excel.
Но на самом деле будет связано с реляционной моделью.»
Филология
«Деепричастный оборот пока связан с добавочным действием.
Позже будет связан с синтаксическими подчинёнными связями.»
Астрономия
«Красное смещение пока связано у меня с удалением объектов.
Потом будет связано с расширением пространства.»
Химия
«Хиральность пока связана с лево-/право-рукостью молекул.
Потом будет связано с биологической активностью изомеров.»
--------------------
Скажем, вот такой схематичный тест для вас
Если тебе нужно вспомнить, где лежит предмет, ты чаще:
A) вспоминаешь контекст — когда и зачем ты это брала
вспоминаешь картинку места перед глазами
Когда ты впервые встречаешь нового человека, тебе проще запомнить:
A) имя, тему разговора, кто он такой
лицо, мимику, визуальные особенности
Что тебе легче при обучении:
A) связать смысл со смыслом — построить логическую цепочку
построить картинку из картинок — визуальный ряд
Когда учишь новый материал, что для тебя естественнее:
A) сначала понять структуру, причины и следствия
сначала рисовать образы, схемы и сценки
Если нужно запомнить список информации, ты скорее:
A) разобьёшь на смысловые группы
«разложишь» по местам или визуальным якорям
_________________
Если у вас большинство ответов «A» — вам лучше подходят временные смысловые якоря, потому что ваша память работает через структуру, смысл и логику, а не через пространство и визуальные сцены.
Если у вас большинство ответов «B» — вам лучше подходит метод локусов, потому что ваша память опирается на образность, маршруты и визуально-пространственные ассоциации.

В двух предыдущих мы рассмотрели семантический и визуально-пространственный профили памяти, но всего выделено 5, поэтому переходим к аудиально-ритмическому тип (слухомузыкальному), которым обладают все музыканты. Как раз в комментариях его упомянул Владимир и использует его для запоминания номеров телефонов. Таким же приёмом пользуются рекламщики, когда предлагают песенки с текстом. Этот тип памяти лучше запоминает через звук, темп, голосовые последовательности. Круто работает у тех, кто легко вспоминает песни наизусть, но забывает «картинки».
Лучшие техники:
– преобразование текста в рифмы, речитатив
– чтение вслух с акцентами
– использование мелодических паттернов
– повторение вслух с изменением темпа
******
Опять же в комментариях, встретились люди, которые обладают эмоционально-ассоциативным типом. Вы даже не представляете насколько их много. Они запоминают через чувства, отношения, личную значимость. Без эмоции информация «не оживает». Обычно очень зависимы от личности учителя и их с ним отношений. У любимого учителя всё выучат\ запомнят, у нелюбимого – возненавидят весь предмет и учить не будут. Как правило, с таким типом памяти трудно даются точные науки.
Лучшие техники:
– персонализация материала: «как это касается меня?»
– драматизация, пример через живые истории
– привязка к личному опыту или людям
– «эмоциональные теги» (ярость, восторг, удивление)
*****
Ну, и последний - Моторно-кинестетический тип запоминает через движение, манипуляцию, жесты. Учёба «на словах» — мучение, а «показать руками» — идеально. То же как-то в комментариях обсуждали, что многим людям невероятно трудно научится танцевать, при том, потому, что они никак не могут запомнить последовательность движений, а другим это даётся от рождения легко. Обычно такая память ещё прекрасно развита у спортсменов и хирургов, массажистов, парикмахеров и т.д.
Когда им требуется что-то запомнить в чужой сфере, для них лучшеие техники:
– физические якоря (жест для каждого понятия)
– обучение через действие (пошаговое выполнение)
– «объясняю ходу» — проговаривание в движении
– рисование/составление руками (не глазами)
__________________________
Снова напоминаю, что на самом деле в жизни доминируют люди с несколькими типами памяти, а не одним, и тем не менее, есть доминирующий канал и вспомогательные. В данном случае, я обращаю ваше внимание, что чаще всего вы просто ленится использовать другой способ запоминания, когда новая информация не усваиваться через привычный доминирующий.
*********
Для любителей тестирования и возможно, для тех родителей, чьи дети запоминают хуже остальных, вопрос тестов на профиль. Возможно, это поможет вам в проблеме ваших детей, и вы поможете им переложить ту информацию, которую они затрудняются запомнить, на их доминирующий способ запоминания.
ТЕСТ НА АУДИАЛЬНО-РИТМИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ ПАМЯТИ
Выберите вариант, который встречается у вас чаще в реальности.
1. Новую информацию вам проще запомнить, если:
A) проговорить вслух
визуализировать
2. Лучше всего вы вспоминаете:
A) звуки, интонации, как звучала фраза
картинку, как всё выглядело
3. Если даётся список слов, вы:
A) легко запоминаете при прослушивании
предпочитаете увидеть список глазами
4. В детстве вам было проще учить:
A) стихи вслух
определения по учебнику
5. Если слышите песню несколько раз:
A) запоминаете слова и мелодию
помните её настроение, но не детали
4–5 ответов A это выраженный аудиально-ритмический профиль
2–3 A -это смешанный профиль
0–1 A это профиль слуховой памяти не ведущий
______________________
ТЕСТ НА ЭМОЦИОНАЛЬНО-АССОЦИАТИВНЫЙ ПРОФИЛЬ ПАМЯТИ
1. Вы лучше запоминаете:
A) факты
то, что вызвало эмоцию, даже если содержание слабое
2. Вам проще удержать в памяти:
A) точные цифры
свои реакции, чувства, впечатления
3. Когда вспомнить сложно, помогает:
A) логика и контекст
«вспомнить, что я чувствовала»
4. Пример из жизни:
A) помогает понять только конкретный случай
помогает запомнить саму идею
5. Истории:
A) воспринимаются как развлечение
помогают запоминать материал
4–5 ответов B это когда эмоционально-ассоциативный профиль ведущий
2–3 B - смешанный
0–1 B значит эмоция не является опорой памяти
********
ТЕСТ НА МОТОРНО-КИНЕСТЕТИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ ПАМЯТИ
1. Новую задачу вы быстрее понимаете:
A) когда объясняют словами
когда показывают или даёте попробовать
2. При изучении устройства предмета:
A) достаточно схемы
хочется разобрать, потрогать, покрутить
3. Память улучшается, когда:
A) сидите спокойно
двигаетесь или что-то делаете руками
4. В школе легче было:
A) слушать объяснение
писать, строить модели, делать действия
5.чтобы вспомнить последовательность:
A) проговариваете шаги
представляете движения или жесты
4–5 ответов B это выраженный кинестетический профиль
2–3 B это смешанный
0–1 B значит, что кинестетический канал не ведущий
*************
Теперь как бы объединяю три последних
АУДИАЛЬНО-РИТМИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ
Опора: звук, темп, голос
Лучшие техники:
– проговаривание вслух, записи голосом
– рифмовки, ритмизация
– мелодизация материала
– обсуждение, лекции, аудиокурсы
Не работает:
– чисто визуальные схемы без озвучивания
ЭМОЦИОНАЛЬНО-АССОЦИАТИВНЫЙ ПРОФИЛЬ
Опора: переживания, личная значимость
Лучшие техники:
– персонализация — «как это касается меня»
– истории, примеры с людьми
– эмоциональные теги
– включение юмора, удивления
Не работает:
– нейтральный, «сухой» материал без контекста
МОТОРНО-КИНЕСТЕТИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ
Опора: движение, жест, действие
Лучшие техники:
– обучение через практику
– конспектирование руками, модели
– запоминание через жесты и мимику
– «объясняю на ходу»
Не работает:
– длительное неподвижное чтение текста
***************
Отсюда простой совет, не применяйте способов запоминания, которые вам не подходят, ибо зря потратите на них время и силы.
______________________
А вот теперь уже для тех, кто способен читать длинные тексты и хочет понимать причины… развлекательная часть закончилась.)))) Поймут те, кто начал читать с первой части цикла.
В точке пересечения нейробиологии, индивидуального развития и когнитивных профилей обнаруживается закономерность, которая позволяет рассматривать память не как единый универсальный механизм, а как систему, формируемую на разных уровнях генетического влияния.
На первом уровне речь идёт о гомеостатическом регулировании нейромедиаторов, где вариации в концентрации дофамина и ацетилхолина задают различие между пространственно-навигаторными стратегиями, опирающимися на гиппокампальные структуры, и семантическим кодированием, реализуемым в височно-лобных сетях.
На втором уровне проявляется пластичность синапсов, зависящая от генетических вариантов, таких как BDNF Val66Met, при этом носители Val/Val демонстрируют преимущество в образном и моторном обучении, тогда как носители Met склонны к более выраженному вербально-семантическому смещению.
На третьем уровне фиксируются наследуемые различия в архитектуре сетей: исследования семейных когорт показывают, ЧТО СЕТИ, СВЯЗАННЫЕ С ДЕФОЛТ-РЕЖИМОМ И ЛИНГВИСТИЧЕСКОЙ ОБРАБОТКОЙ, ОБЛАДАЮТ БОЛЬШЕЙ СТЕПЕНЬЮ НАСЛЕДУЕМОСТИ, ЧЕМ ЗРИТЕЛЬНО-ПРОСТРАНСТВЕННЫЕ СИСТЕМЫ, ЧТО ПОЗВОЛЯЕТ ЗАКЛЮЧИТЬ, ЧТО СЕМАНТИЧЕСКИЕ ПРОФИЛИ ЧАЩЕ ФОРМИРУЮТСЯ КАК ВРОЖДЁННЫЕ, ТОГДА КАК ВИЗУАЛЬНЫЕ СТРАТЕГИИ В БОЛЬШЕЙ МЕРЕ ЗАВИСЯТ ОТ УСЛОВИЙ СРЕДЫ И ОПЫТА.
В первые годы жизни формируется фундамент, на котором затем выстраиваются все более сложные когнитивные конструкции, и именно та практика, которая доминирует в окружении ребёнка, закрепляется как ведущий канал обработки информации. Если ребёнок растёт в среде, где преобладает речевое общение, объяснения и диалоги, то семантическая система получает преимущество и становится основным инструментом познания.
Если же детство насыщено играми с конструкторами, перемещением в пространстве и ориентацией по внешним признакам, то формируется пространственный профиль, опирающийся на навигационные стратегии.
Музыкальная среда, наполненная песнями, стишками и ритмическими играми, усиливает аудиальный канал, делая восприятие ритма и звука базовым когнитивным ресурсом.
В семьях, где акцент делается на телесное взаимодействие, обнимания и ролевые игры, развивается эмоциональный профиль, обеспечивающий тонкую настройку на социальные сигналы.
Наконец, практика лепки, моторных игр и спорта формирует кинестетический канал, где движение и телесная активность становятся основой для дальнейшего обучения.
Таким образом, ранний опыт не только задаёт направление развития, но и определяет, какие нейронные сети будут укреплены и станут доминирующими в последующих когнитивных стратегиях, а значит, именно первые годы жизни выступают решающим фактором в распределении индивидуальных профилей памяти и мышления.
*******
Когда ранние каналы начинают взаимодействовать с генетическими предрасположенностями, возникает эффект наложения, который делает каждый когнитивный профиль уникальным. Например, ребёнок с вариантом Val/Val в гене BDNF, обладающий повышенной способностью к моторному и образному обучению, если растёт в семье, где много телесных игр и спорта, получает двойное усиление: генетическая склонность к пластичности движений совпадает с практикой, и в результате формируется ярко выраженный кинестетический профиль, который позже проявляется в лёгкости освоения танца или сложных спортивных техник.
Другой пример касается носителей Met-аллеля, у которых наблюдается склонность к вербально-семантическому смещению. Если такой ребёнок растёт в среде, где преобладают диалоги, объяснения и чтение вслух, то генетическая предрасположенность усиливается культурной практикой, и формируется семантический канал, который в дальнейшем выражается в способности к аналитическому письму, аргументации и быстрой обработке текстовой информации.
Есть и обратные случаи: ребёнок с высоким уровнем дофаминовой активности, предрасположенный к пространственным стратегиям, может оказаться в музыкальной семье, где акцент делается на ритм и звук. Тогда генетическая склонность к навигации не исчезает, но переплетается с аудиальным опытом, и на выходе возникает смешанный профиль — способность ориентироваться в пространстве через слуховые ориентиры, что позже проявляется, например, в лёгкости освоения музыкальной импровизации в ансамбле или в умении воспринимать архитектуру как “звучащую структуру”.
Таким образом, ГЕНЕТИЧЕСКИЕ ВАРИАНТЫ НЕ ЗАДАЮТ ЖЁСТКИЙ СЦЕНАРИЙ, А СКОРЕЕ СОЗДАЮТ ПРЕДРАСПОЛОЖЕННОСТЬ, КОТОРАЯ В РАННЕМ ОПЫТЕ ПОЛУЧАЕТ ЛИБО ПОДТВЕРЖДЕНИЕ, ЛИБО СМЕЩЕНИЕ. ИМЕННО ЭТО НАЛОЖЕНИЕ ОБЪЯСНЯЕТ, ПОЧЕМУ ДВА РЕБЁНКА С ОДИНАКОВЫМИ ГЕНЕТИЧЕСКИМИ ПРОФИЛЯМИ МОГУТ РАЗВИВАТЬСЯ В СОВЕРШЕННО РАЗНЫЕ КОГНИТИВНЫЕ СТРАТЕГИИ, ЕСЛИ ИХ ПЕРВЫЕ ГОДЫ ЖИЗНИ НАСЫЩЕНЫ РАЗЛИЧНЫМИ КАНАЛАМИ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ.
Читавшие с первой части поймут и вот это заключение, что, формирование когнитивного профиля оказывается РЕЗУЛЬТАТОМ НАЛОЖЕНИЯ ТРЁХ НЕЗАВИСИМЫХ, НО ВЗАИМОСВЯЗАННЫХ ПРОЦЕССОВ, где генетический потенциал задаёт диапазон возможных стратегий, среда направляет внимание ребёнка в определённый канал, а порядок созревания сетей закрепляет этот канал как автоматический.
Важно подчеркнуть, что неравномерность созревания создаёт временные «окна», когда определённые системы оказываются особенно восприимчивыми к тренировке: слуховые и моторные — в раннем детстве, зрительно-пространственные — в младшем школьном возрасте, языковые — в подростковом периоде, а абстрактно-логические — лишь к юности.
Именно эта последовательность объясняет феномен позднего проявления семантического типа: до созревания языковых ассоциативных сетей ребёнок может казаться нейтральным или даже менее ярким в визуальной сфере, но после включения лобно-височных связей его когнитивный профиль резко смещается в сторону семантики. В то же время раннее закрепление моторных или навигационных стратегий делает их устойчивыми и трудно вытесняемыми, что объясняет долговечность кинестетических и пространственных профилей.
В ИТОГЕ ПАМЯТЬ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПРОИЗВОЛЬНЫМ ВЫБОРОМ ИНДИВИДА, А ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ РЕЗУЛЬТАТ РАННЕЙ НЕЙРОННОЙ АВТОМАТИЗАЦИИ: мозг фиксирует те каналы, которые оказались активны в период максимальной пластичности, и именно они становятся основой для дальнейших когнитивных стратегий, независимо от того, как человек будет оценивать их ценность в зрелом возрасте.
___________
Я напоминаю, снижение количество «лайков» сигнализирует мне о потере интереса и написание новый публикаций тут же прерывается и тема меняется.

Дело не в памяти и не в пластичности мозга. Сейчас какое-то количество людей удивится. Напоминаю, что те, кто не читал предыдущие 25 публикаций, не поймут, почему я перехожу к профилям памяти и сообщаю, что окончательное закрепление когнитивных каналов происходит в 20–25 лет и изменению больше не подлежит. И в зависимости от того, какие профили развились, у каждого есть свой маршрут изучения языка — поэтому инструкции, которые помогают одним, не работают для других, как бы они ни старались этим инструкциям следовать.
Главная мысль современной нейролингвистики заключается в том, что освоение языка не сводится к выучиванию слов и правил, а представляет собой постепенное построение нейронной модели, формируемой через обработку статистики речевого потока, настройку аудиомоторных программ артикуляции, связывание этих программ со смысловыми сетями и последующую автоматизацию, позволяющую использовать язык без участия сознательного контроля.
Индивидуальные когнитивные профили определяют, какой канал становится ведущим в этом процессе: у семантического профиля быстрее укрепляются смысловые и категориальные связи, у кинестетического — артикуляционные и моторные шаблоны, у аудиального — ритмические и звуковые паттерны, у визуально-пространственного — структурные и топологические отношения внутри языковых конструкций.
В результате язык формируется как продукт взаимодействия нейробиологических предпосылок, раннего опыта и последовательного созревания мозговых сетей, что делает путь освоения языка индивидуальным.
Для любителей «пруфов»: все современные модели (usage-based, predictive coding, construction grammar, statistical learning) показывают, что язык формируется как динамическая сеть вероятностных связей. Мозг выявляет статистику звуков и слогов, стабилизирует аудиомоторные петли, интегрирует смысловые связи и превращает их в автоматизированные паттерны. Современная наука подчёркивает: у взрослых не существует единой траектории освоения языка — каждый мозг строит её по-своему.
Именно поэтому различие между детским и взрослым освоением языка связано не с пластичностью, а с архитектурой уже сложившейся нейронной системы. Взрослый мозг обладает достаточной способностью к перестройке, но работает вокруг устойчивых моделей, которые мешают восприятию нового материала.
Стабильность первой языковой модели, приоритет смыслового анализа над имитацией, закреплённые фонематические категории и склонность к декларативному обучению грамматике создают барьеры, которых у ребёнка нет. Взрослый сталкивается не с дефицитом ресурсов, а с конкуренцией между старой системой и новой задачей. Ребёнок же строит первую модель «с нуля», свободную от вмешательства уже закреплённых структур.
Именно здесь возникает парадокс: взрослый способен учить язык, но делает это через призму готовых шаблонов, тогда как ребёнок формирует систему напрямую из статистики, имитации и скрытых правил.
Проще говоря, трудность взрослого обучения связана с тем, что его мозг слишком хорошо организован, экономен и стабилен, чтобы легко допустить вторую языковую модель без сопротивления существующей.
Чтобы взрослый смог приблизиться к уровню носителя, ключевой задачей становится не давление на привычные когнитивные стратегии, а их временное обходное выключение.
Эффективный путь — имитация детского механизма, где восприятие языка строится через звук, ритм и статистику, а не через смысл и правила. Слушание «как музыку» временно отключает привычный модуль интерпретации и позволяет фонологической карте перестраиваться под новые звуки. Shadowing — повторение до понимания — возвращает мозг к аудиомоторным петлям, где форма предшествует содержанию.
Минимизация перевода убирает вмешательство первой модели. Освоение chunks вместо отдельных слов создаёт естественные единицы речи, а статистическое накопление паттернов заменяет декларативное заучивание грамматики.
__________________________
Теперь в целом посмотрим на процесс изучения языка. Сенсомоторные сети обеспечивают формирование фонологической карты, статистические системы фиксируют повторяющиеся паттерны и переводят их в автоматизированные последовательности, а высшие сети смысловой интеграции связывают формы с семантикой, грамматикой и абстрактными категориями.
Первичная аудитивная карта создаёт основу различимости звуков; моторная адаптация формирует артикуляционные шаблоны, которые улучшают и восприятие; словарная система связывает звук с образом и смыслом; грамматическая сеть выявляет скрытые вероятностные закономерности; а стадия автоматизации объединяет всё это в единый поток, когда язык перестаёт быть задачей и становится средой мышления.
Каждый тип памяти задаёт собственный маршрут. Семантический профиль быстрее продвигается на этапе смысловой и грамматической интеграции, но замедляется на первичной аудитивной стадии, где требуется воспринимать поток без контекста.
Визуально-пространственный легко формирует фонологическую карту и словарь через образы, но тормозит при усвоении абстрактных грамматических паттернов.
Аудиально-ритмический демонстрирует преимущество в сенсомоторной фазе, но замедляется на уровне смысловых связей.
Эмоционально-ассоциативный ускоряет связывание звука и смысла через истории, но хуже удерживает формальные конструкции.
Кинестетический быстро осваивает артикуляцию и речь в действии, но замедляется при абстрактной семантике.
В итоге каждый тип памяти не только облегчает определённые этапы, но и тормозит другие, создавая индивидуальную траекторию освоения языка. Именно эта комбинация ускорений и замедлений объясняет, почему универсальных методик не существует: обучение эффективно только тогда, когда учитывает баланс сильных и слабых сторон когнитивного профиля.
Во взрослом владении языком этот баланс превращается в устойчивый стиль речи.
Семантический тип формирует аналитический стиль с акцентом на категориях и абстракциях. Визуально-пространственный создаёт образный язык со сценами и метафорами, но с меньшей точностью грамматики. Аудиально-ритмический даёт музыкальность и естественность устной речи, но менее структурное письмо. Эмоционально-ассоциативный создаёт повествовательный стиль, живой и контекстный, но менее устойчивый в формальных регистрах. Кинестетический проявляется в динамике и интерактивности, но испытывает трудности при длительном абстрактном рассуждении.
Таким образом, «взрослый язык» — это не просто уровень владения, а отражение когнитивного профиля: каждый тип памяти задаёт собственный стиль, который остаётся заметным даже при высокой степени автоматизации и приближении к режиму носителя.
______________________
Отдельно стоит сказать о том, что различие между детским и взрослым освоением языка связано не только со стабильностью уже существующей модели, но и с тем, что способность мозга формировать новые фонологические категории имеет естественное возрастное окно. Исследования показывают, что чувствительность к статистике звуковых контрастов постепенно снижается и к 9–11 годам фактически закрывается критический период, в течение которого мозг свободно перестраивает структуру слуховой коры под любой входящий язык.
После завершения этого периода новая фонологическая система не исчезает как возможность, но её формирование требует гораздо больше усилий и обходных стратегий, поскольку восприятие звука у взрослого неизбежно проходит через фильтр уже закреплённых категорий родного языка.
Это и объясняет, почему именно фонологическая часть — различение звуков, восприятие “быстрой” речи, формирование естественного акцента — является наиболее уязвимой зоной в обучении взрослого: не потому, что он хуже учится, а потому что ребёнок учится в условиях, где сама архитектура слуховой системы ещё не завершена.
Парадоксальным образом взрослые превосходят детей на ранних этапах освоения второго языка: они быстрее накапливают словарь, легче усваивают смысловые различия, быстрее понимают грамматические категории и связи между ними. Это происходит потому, что префронтальная кора, полностью созревающая лишь после двадцати лет, позволяет взрослому опираться на развитые системы абстрагирования и категоризации.
Однако именно эта же способность оборачивается препятствием, когда речь идёт о фонологии и статистической грамматике, где доминируют имплицитные механизмы. Ребёнок хуже в декларативной памяти, хуже в анализе и объяснении, но превосходит взрослого в способности извлекать скрытые закономерности без участия сознательного контроля.
Таким образом, ребёнок и взрослый сильны в разных частях языковой системы: взрослый в логике, ребёнок в статистике; взрослый в семантике, ребёнок в фонологии. И ИМЕННО ЭТО РАСПРЕДЕЛЕНИЕ СОЗДАЁТ УСТОЙЧИВУЮ ИЛЛЮЗИЮ, БУДТО ДЕТИ УЧАТ ЯЗЫК “ЛУЧШЕ”, ХОТЯ ФАКТИЧЕСКИ ОНИ ПРОСТО УЧАТ ЕГО ТЕМИ КОМПОНЕНТАМИ МОЗГА, КОТОРЫЕ У ВЗРОСЛОГО УЖЕ ПЕРЕКЛЮЧЕНЫ НА ДРУГИЕ ЗАДАЧИ.
Благодаря развитию искусственного интеллекта, удалось установить, что и современные модели predictive coding показывают, что главная трудность взрослого заключается в том, что восприятие языка — это не обработка входящего сигнала, а сравнение его с тем, что мозг ожидает услышать.
У взрослого предиктивная модель родного языка настолько мощная, что ошибка предсказания интерпретируется не как важный новый сигнал, а как шум, который нужно отбросить. Поэтому иностранная речь кажется быстрее, менее различимой и более “неразборчивой”: мозг не успевает скорректировать прогноз и, пытаясь экономить ресурсы, насильно подгоняет услышанное под категории знакомого языка.
В результате взрослый не столько “не слышит” новый язык, сколько слышит его слишком активно через призму старого. Восприятие оказывается искажённым в пользу уже освоенной системы, и процесс перестройки фонологических категорий становится борьбой не с дефицитом слуха, а с чрезмерной эффективностью предсказательных механизмов, которые защищают старую модель от вторжения новой.
Важно подчеркнуть и то, что взрослые в ряде аспектов изучения языка существенно превосходят детей, и это преимущество сохраняется на протяжении всего процесса, если обучение идёт правильно.
Взрослые быстрее осваивают словарный запас, лучше различают смысловые оттенки, способны к мгновенному переносу знаний из первой языковой системы во вторую, быстрее видят семантические и логические связи, легче оперируют сложными синтаксическими конструкциями, быстрее накапливают письменные навыки и гораздо эффективнее работают с абстрактной лексикой.
То есть взрослый обладает мощнейшими инструментами, которые многократно ускоряют освоение семантики и грамматики; его слабость локализована только в фонологии и имплицитных паттернах.
Поэтому реальная картина оказывается иной: ВЗРОСЛЫЙ НЕ ПРОИГРЫВАЕТ РЕБЁНКУ, ОН ПРОСТО ОБУЧАЕТСЯ ПО ДРУГОЙ ТРАЕКТОРИИ, И ЕГО СЛАБАЯ ЗОНА НАХОДИТСЯ В САМОМ НАЧАЛЕ ПУТИ, А СИЛЬНАЯ — В ЕГО ЗАВЕРШЕНИИ. ЕСЛИ ОБУЧЕНИЕ ПОСТРОЕНО ПРАВИЛЬНО, ВЗРОСЛЫЙ СПОСОБЕН ДОГНАТЬ И ПЕРЕГНАТЬ ДЕТСКИЕ ТЕМПЫ В ТЕХ ЧАСТЯХ ЯЗЫКА, ГДЕ ТРЕБУЕТСЯ АБСТРАКТНОЕ МЫШЛЕНИЕ.
*******
Для взрослых бы ещё хотелось бы добавить ещё один важный компонент, которого не хватает в разговоре о взрослой языковой способности, — влияние тревоги на восприятие речи. В условиях эмоционального напряжения активируется амигдала, что подавляет работу слуховой коры и ухудшает различение фонологических контрастов. Взрослый, пытающийся говорить или воспринимать речь под давлением, непроизвольно возвращается к категориям родного языка, что делает иностранный поток ещё менее различимым.
Кроме того, тревога усиливает сознательный контроль, который вмешивается в автоматические процессы и парализует то, что должно выполняться имплицитно — дыхание, интонация, артикуляция. Ребёнок, напротив, не испытывает языковой тревожности как категории вообще: его мозг не содержит страха “ошибки”, и потому механизмы статистического обучения работают в оптимальном режиме. ВЗРОСЛЫЙ ЖЕ ЧАСТО БЛОКИРУЕТ СОБСТВЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ НЕ КОГНИТИВНЫМ, А ЭМОЦИОНАЛЬНЫМ СПОСОБОМ, И ЭТА БЛОКИРОВКА МОЖЕТ БЫТЬ СНЯТА ЛИШЬ ЧЕРЕЗ СНИЖЕНИЕ УРОВНЯ КОНТРОЛЯ, СОЗДАНИЕ БЕЗОПАСНОЙ СРЕДЫ И ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОСПРИЯТИЯ В РЕЖИМ СЕНСОМОТОРНОГО, А НЕ СМЫСЛОВОГО АНАЛИЗА.
________________
Хочется верить, что я объяснила даже то, почему некоторым нужен алкоголь, чтоб заговорить на иностранном языке)))) и почему некоторые, увидев икс и игрек рядом предполагают совсем другое слово)))).
Так же, я надеюсь, что прочитав каждую публикацию этого цикла, многие ответят сами себе на давно мучавшие их «почему», которые раньше некому было адресовать.
Мне кажется, что тема вполне исчерпана в рамках заявленного. О том, как мозг умирает, должно быть всем понятно исходя из всего изложенного. Поговорили про сети, о правильных практиках, о памяти… и кто действительно хочет продлить когнитивную молодость, сделал полезные выводы о методах её поддержания.
Если кто-то, прочитав все части, находит, что требуется включить ещё какие-то аспекты, пишите в комментариях.

Деменция начинается не с забывчивости и не с возраста. Она начинается в тот момент, когда мозг перестаёт инвестировать в будущее. В нейробиологическом смысле мозг инвестирует в будущее не тогда, когда человек строит планы, ставит цели или мечтает. Это когнитивные надстройки. Инвестиция происходит значительно глубже — на уровне того, считает ли система неопределённость источником возможной выгоды или источником потерь.
Мозг, который инвестирует в будущее, сохраняет три фундаментальных свойства.
Первое — ошибка предсказания награды остаётся живой. Новое событие, новая задача, новый контекст по-прежнему способны вызвать дофаминовый всплеск, даже если исход не гарантирован. Это означает, что система не закрыла для себя возможность выигрыша. Она допускает, что реальность может оказаться лучше ожиданий.
Второе — межсетевая подвижность. Префронтальная кора не работает в изоляции, сеть пассивного режима не захватывает управление целиком, а сенсорные и ассоциативные зоны остаются включёнными в общий контур. Такой мозг способен быстро перестраивать маршруты между сетями, а значит — адаптироваться к тому, чего раньше не было. Это и есть биологический эквивалент веры в будущее: система допускает, что старые модели могут быть заменены.
Третье — энергетическая готовность к перестройке. Митохондрии, сосудистая реактивность и глиальная поддержка обеспечивают возможность затрат. Инвестиция всегда требует расхода ресурса здесь и сейчас ради неопределённого результата потом. Если мозг сохраняет способность к такому расходу, он остаётся «открытым» к будущему даже при высоком уровне стресса.
Важно подчеркнуть, что речь не идёт об оптимизме, характере или жизненной философии. Два человека могут говорить одни и те же слова о развитии и росте, но на уровне нейробиологии один продолжает инвестировать, а другой — уже нет. Разница между ними заключается в том, как система реагирует на неопределённость: как на пространство возможностей или как на зону утечек.
Пока инвестиция в будущее сохраняется, мозг остаётся способным к обновлению. Он может ошибаться, терпеть неудачи, откатываться, но его архитектура остаётся ориентированной вперёд. Именно это состояние делает возможным последующий переход через фазовые пороги — в том числе тот, который приходится на шестой–седьмой десяток жизни.
Что значит «инвестирует».
1. Новая задача вызывает интерес и желание попробовать.
2. Обучение воспринимается как то, что может пригодиться.
3. Ошибка не останавливает — появляется готовность попробовать ещё раз.
4. Новые люди вызывают любопытство.
5. Смена среды оживляет.
Что значит «не инвестирует».
1. Новая задача сразу вызывает желание отложить или отказаться: «не сейчас», «слишком рискованно».
2. Обучение воспринимается как бессмысленное усилие: «всё равно ничего не даст».
3. Ошибка становится причиной больше туда не возвращаться.
4. Новые люди не привлекают, удерживает только привычный круг.
5. Смена среды утомляет и раздражает.
Проще говоря, если первая реакция на новое — отказ, отсрочка или обесценивание, мозг уже не инвестирует в будущее, независимо от слов, планов и образа себя.
Сейчас многие 40-ка летние упали в обморок, потому что они начали оптимизировать систему, выбрасывать лишнее (проекты, людей и т.д.) и важно понимать границы, поэтому я их очерчу точнее.
Зрелое сужение.
Отказ от нового избирателен. Есть хотя бы одна область, где интерес возникает сам. После отдыха и смены контекста реакция оживает. Ошибка не закрывает попытку навсегда. Контакты и обучение сокращаются, но не исчезают.
Патологическое сужение.
Отказ становится глобальным. Спонтанного интереса нет ни к чему. Восстановление и смена среды ничего не меняют. Ошибка фиксирует окончательный запрет. Все новые входы воспринимаются как убыточные.
Но и тут остаётся вопрос, где граница между депрессией и деменцией???
Он – один из самых сложных, потому что человек, который находится в депрессии, не может ответить на вопрос, захочется ли ему чего-нибудь в будущем… поэтому здесь проследить может только наблюдающий со стороны. Ключевая разница проходит в том, что состояние депрессии ещё даёт нестабильность и колебания, видны явные просветы и смены настроения, а вот при деменции картина стабильная и инертность устойчивая.
Я подчёркиваю, что самодиагностика и попытка разграничений «на глаз», здесь навредит. И настоятельно рекомендую любому, кто усмотрел у себя признаки патологического сужения, идти к специалисту. Это уже не обывательский уровень для понимания, поэтому воспринимайте текст просто как «красный флаг» и метку, требующую вашего внимания для установления причин.
Давайте я несколько усложню ссылками, чтобы уточнить всё вышесказанное.
Реальные нейробиологические данные показывают, что с возрастом снижается возможность дофаминовой системы генерировать сигналы ошибки предсказания награды — что отражается в уменьшении связи между вентральным стриатумом и префронтальной корой при выполнении задач на обучение с подкреплением в fMRI-исследованиях старения (например, исследования Li et al., 2019; Samanez-Larkin & Knutson, 2015
Данные многочисленных fMRI-исследований показывают, что с возрастом падает эффективность переключения между сетью режима покоя (DMN) и исполнительными сетями (frontoparietal network), и это коррелирует с гибкостью когнитивных стратегий (Andrews-Hanna et al., 2007; Damoiseaux et al., 2008; Grady et al., 20
MRS (магнитно-резонансная спектроскопия) показывает снижение нейронального энергетического потенциала в возрасте, а ASL-fMRI демонстрирует ухудшение перфузии, что ограничивает ресурсы для поддержания больших затрат на перестройку (например, Zlokovic et al., 2011; Lu et al., 2011).
Исследования старения показывают, что у людей с так называемой «resilient cognitive profile» активность фронтопаретальных сетей при смене условий достигает более высокого уровня, чем у тех, чьи сети меньше реагируют на контекстуальные изменения (Grady et al., 2012; Turner & Spreng, 2015).
Такая устойчивость к ошибке связана с усилением функциональных связей внутри DMN и снижением межсетевой интеграции — феномен, обнаруженный в исследованиях пожилых когнитивно здоровых, но менее гибких участников (Ng et al., 2016).
Чтоб вы ещё лучше поняли, почему непрофессионал не сможет отделить депрессию от деменции я акцентирую что, данные множества исследований (через fMRI, MRS, ASL-fMRI и PET) подтверждают, что снижение межсетевой гибкости, дофаминовой реактивности и энергетического потенциала мозга — это не метафора, а функциональные изменения, наблюдаемые при нормальном старении и при траекториях, предшествующих когнитивной дисфункции (Andrews-Hanna et al., 2007; Damoiseaux et al., 2008; Grady, 2012; Samanez-Larkin & Knutson, 2015; Garrett et al., 2018).
Это не на обывательский глаз определяется и не в простой беседе с психологом или психиатром… то есть, это не на уровне разговоров, это – измеряемые параметры. И вот переходим к главному.
Когнитивное здоровье почти никогда не рушится первым. В подавляющем большинстве случаев оно является следствием общего физиологического состояния, а не его причиной. Мозг — самый энергоёмкий орган тела, и он всегда последним получает право на роскошь: обучение, риск, обновление, сложное мышление. Пока тело справляется, мозг может позволить себе думать о будущем. Когда тело начинает сдавать, мозг первым закрывает именно эту статью расходов.
Изменения в теле почти всегда предшествуют когнитивному сужению, просто они долго остаются незамеченными или интерпретируются как «возраст», «усталость», «стресс». Снижение митохондриальной эффективности, ухудшение сосудистой реактивности, хроническое воспаление низкой интенсивности, инсулинорезистентность, нарушения сна — всё это сначала бьёт не по памяти и не по интеллекту, а по готовности системы тратить энергию. Мозг начинает экономить задолго до того, как начинает забывать.
На этом этапе он не «ломается», он адаптируется. Он снижает вариативность, уменьшает количество входов, сокращает обучение и социальные контакты, потому что каждое новое взаимодействие — это дополнительная нагрузка на уже нестабильную физиологическую инфраструктуру. Снаружи это выглядит как потеря интереса, осторожность, консерватизм. На деле — это сигнал: тело больше не гарантирует возврат инвестиций.
Поэтому КОГНИТИВНОЕ СУЖЕНИЕ ОЧЕНЬ ЧАСТО СОВПАДАЕТ ПО ВРЕМЕНИ С ТЕЛЕСНЫМИ ИЗМЕНЕНИЯМИ, КОТОРЫЕ ПРИНЯТО СЧИТАТЬ «НЕСУЩЕСТВЕННЫМИ»: НАБОР ВЕСА, ПАДЕНИЕ ВЫНОСЛИВОСТИ, УХУДШЕНИЕ ТЕРМОРЕГУЛЯЦИИ, РОСТ ЛАТЕНТНОСТИ ВОССТАНОВЛЕНИЯ ПОСЛЕ НАГРУЗКИ, НАРУШЕНИЯ ЦИРКАДНЫХ РИТМОВ. МОЗГ ЧИТАЕТ ЭТИ СИГНАЛЫ РАНЬШЕ СОЗНАНИЯ И КОРРЕКТИРУЕТ СТРАТЕГИЮ ЗАРАНЕЕ. ОН ПЕРЕСТАЁТ ПЛАНИРОВАТЬ ДАЛЕКО НЕ ПОТОМУ, ЧТО «РАЗУЧИЛСЯ», А ПОТОМУ ЧТО ФИЗИОЛОГИЧЕСКАЯ СРЕДА ПЕРЕСТАЛА ПОДДЕРЖИВАТЬ ДОЛГУЮ ДИСТАНЦИЮ.
Именно поэтому в клинических и нейробиологических исследованиях старения снова и снова видно одно и то же: ухудшение перфузии, метаболизма и сосудистой гибкости предшествует когнитивным симптомам на годы, а иногда и на десятилетия. Память, внимание и мышление начинают страдать тогда, когда резерв уже исчерпан. До этого момента мозг просто тихо перестраивает поведение.
Отсюда принципиально важный вывод: КОГНИТИВНОЕ ЗДОРОВЬЕ НЕЛЬЗЯ «ЛЕЧИТЬ» ОТДЕЛЬНО ОТ ТЕЛА. Оно не разрушается внезапно и не начинается с забывчивости. ОНО ЗАКАНЧИВАЕТСЯ ТОГДА, КОГДА ОРГАНИЗМ В ЦЕЛОМ ПЕРЕСТАЁТ ПОДДЕРЖИВАТЬ СТРАТЕГИЮ БУДУЩЕГО, И МОЗГ, КАК САМЫЙ РАЦИОНАЛЬНЫЙ УЧАСТНИК СИСТЕМЫ, ПЕРВЫМ ПРИНИМАЕТ ЭТО РЕШЕНИЕ.
Существует несколько телесных сигналов, которые мозг считывает как ранние индикаторы того, что стратегия будущего становится рискованной. Эти сигналы появляются задолго до жалоб на память, внимание или мышление.
ПЕРВЫЙ МАРКЕР — СНИЖЕНИЕ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО РЕЗЕРВА. Речь не о хронической усталости как субъективном ощущении, а о том, что организму требуется всё больше времени на восстановление после обычной нагрузки. Сон перестаёт полностью возвращать ресурс, физическая или когнитивная активность «съедает» больше энергии, чем раньше. Для мозга это означает одно: каждый новый проект или обучение теперь требует большего аванса, а вероятность окупаемости падает.
ВТОРОЙ МАРКЕР — УХУДШЕНИЕ СОСУДИСТОЙ ГИБКОСТИ. Мозг критически зависит от способности сосудов быстро расширяться и перераспределять кровоток под задачу. Когда эта система теряет эластичность, мозг начинает избегать состояний, требующих резкого включения — неопределённости, конкуренции, новизны. На уровне поведения это выглядит как осторожность и консерватизм, но биологически это реакция на снижение доставки ресурсов.
ТРЕТИЙ МАРКЕР — ХРОНИЧЕСКОЕ НИЗКОУРОВНЕВОЕ ВОСПАЛЕНИЕ. Оно редко ощущается как болезнь, но радикально меняет работу нейронных сетей. Воспалительные цитокины повышают «стоимость» пластичности: формирование новых связей становится энергетически невыгодным. В такой среде мозг предпочитает воспроизводить старые паттерны, а не строить новые, потому что каждый шаг в неизвестность увеличивает метаболический риск.
ЧЕТВЁРТЫЙ МАРКЕР — НАРУШЕНИЕ РЕГУЛЯЦИИ ГЛЮКОЗЫ И ИНСУЛИНА. Даже умеренная инсулинорезистентность снижает доступность энергии для нейронов. Мозг в этих условиях переходит в режим экономии и отказывается от долгосрочных вложений. Это одна из причин, почему метаболические нарушения так тесно связаны с последующим когнитивным снижением, даже при отсутствии явных неврологических симптомов.
ПЯТЫЙ МАРКЕР — СБОЙ ЦИРКАДНЫХ РИТМОВ. Когда сон становится фрагментированным, а ритмы нестабильными, мозг теряет возможность эффективно перераспределять ресурсы между восстановлением и обучением. В такой системе будущее перестаёт быть пространством планирования и становится источником дополнительной нагрузки.
Чтоб никто не падал в обморок, снова подчеркну, что каждый из этих факторов по отдельности не вызывает деменцию. Но их сочетание формирует среду, в которой мозг больше не может позволить себе инвестировать. Он не ждёт катастрофы и не дожидается когнитивного провала. Он заранее сокращает горизонты.
Именно поэтому во многих longitudinal aging studies сначала фиксируют изменения в теле — сосудистые, метаболические, воспалительные, — и только потом, спустя годы, начинают проявляться когнитивные симптомы. К моменту, когда человек замечает забывчивость, мозг уже давно принял стратегическое решение.
Порог необратимости возникает не тогда, когда появляются провалы памяти, а тогда, когда мозг теряет возможность вернуться к стратегии будущего даже при улучшении условий. До этого момента экономия обратима: смена контекста, восстановление сна, снижение воспаления, улучшение метаболики могут снова открыть доступ к обучению, риску и обновлению. После — нет.
Нейробиологически этот порог связан с тремя процессами, которые сходятся во времени.
Первый — утрата энергетического резерва ниже критического уровня. Даже если внешне человек «чувствует себя нормально», мозг больше не располагает запасом для перестройки: любое отклонение требует слишком высокой цены.
Второй — падение межсетевой связности. Сети продолжают работать, но перестают свободно переключаться. Мозг фиксируется в узких, хорошо отработанных маршрутах и теряет способность интегрировать новое.
Третий — ослабление механизмов нейропластичности: снижается эффективность синаптического обновления, глиальная поддержка становится менее адаптивной, а обучение перестаёт закрепляться даже при повторении.
ВАЖНО, ЧТО ДО ЭТОГО ПОРОГА ЧЕЛОВЕК ЕЩЁ МОЖЕТ ВЫГЛЯДЕТЬ «КОГНИТИВНО СОХРАННЫМ». ОН ОПИРАЕТСЯ НА ОПЫТ, АВТОМАТИЗМЫ, СОЦИАЛЬНЫЕ РОЛИ, ИНТЕЛЛЕКТ. НО СИСТЕМА УЖЕ НЕ РАСШИРЯЕТСЯ, ОНА ТОЛЬКО ПОДДЕРЖИВАЕТ ДОСТИГНУТОЕ. ЭТО И ЕСТЬ МОМЕНТ, КОГДА ИНВЕСТИЦИЯ ПРЕКРАЩЕНА ОКОНЧАТЕЛЬНО, ХОТЯ ВНЕШНИХ ПРИЗНАКОВ ДЕМЕНЦИИ ЕЩЁ НЕТ.
После прохождения этого порога возможны разные формы когнитивного распада, и именно здесь возникает иллюзия множества разных деменций. У кого-то первым рушится память, у кого-то — исполнительные функции, у кого-то — социальное поведение или пространственная ориентация. Но механизм общий: мозг больше не способен компенсировать потери за счёт перестройки.
Различия между формами деменции определяются тем, какие системы оказались самыми уязвимыми в момент перехода:
— сосудистые нарушения смещают распад в сторону лобных и подкорковых контуров;
— метаболические и воспалительные — в сторону гиппокампа и ассоциативной коры;
— нейродегенеративные процессы — в сторону специфических сетей.
Но это уже второй акт. Первый — всегда один и тот же: прекращение инвестиций в будущее как стратегии выживания.
Поэтому деменция не начинается в 65 или 70 лет. Она начинается раньше — в тот момент, когда мозг окончательно решает, что обновление больше не окупается, и переходит из режима адаптации в режим доживания. Именно этот момент и определяет дальнейшую траекторию, независимо от диагноза, названия и формы.
******
Снова обращаю внимание, что это - 26 часть цикла про мозг и читать надо с первой.
ДЛЯ ТЕХ, У КОГО ПЛОХОЕ ЗРЕНИЕ ИЛИ ДЕМЕНЦИЯ УЖЕ НАЧАЛАСЬ... ЭТО- ЧАСТЬ 26, А НЕ №1. Перестаньте задавать вопросы, ответы на которые, уже даны и написаны в предыдущих частях.

Самым трудным для меня в этой части рассказа стала попытка изложить словами то, что нужно показывать, и постараться сократить терминологию до предельного минимума, так что, возможно, что именно эта 27-я часть станет и самой сложной для восприятия \ понимания. Чатботы не смогли отыскать хоть какое-то объяснение в формате научпопа, на которое можно было бы сослаться, поэтому снова приходится с нуля писать собственное.
То, о чём я собираюсь рассказать, знает довольно узких круг профессионалов, чаще всего, теоретиков, а не врачей на местах, поэтому чатботы снова не помогут рядовому обывателю в попытке валидации моих текстов прямо сейчас)))), но хорошая новость в том, что теперь моё изложение всего цикла для вас здесь в Фейсбуке станет основой для ChatGPT версий выше Пятой, поэтому идея не в написании книги или учебника, а более серьёзная - в коррекции сведений чатботов на уровне разработчиков, в особенности, русскоязычной версии.
Так что, через несколько месяцев чатботы подтянутся)))) и наконец, объявят вам, что отсебятины в моих текстах цикла нет, в них уже загружены и все те исследования, которые им не давали раньше, поэтому у них были сложности с оценкой моих интерпретаций)))).
******
Теперь сразу начну со сложного - с ПРИНЦИПА NORM-BASED CODING, но дальше попытаюсь свести к узнаваемым бытовым примерам, чтоб было лучше понятно людям без медицинского образования.
Мы привыкли думать, что видим лица так же, как любые другие объекты — глазами, вниманием, памятью. Но для мозга лицо — не образ и не набор черт, а отклонение от статистической нормы. И когда эта норма не сходится, возникает не эмоция и не оценка, а ошибка распознавания.
Лицо в мозге не хранится как эталонная картинка. Вместо этого используется принцип норм-ориентированного кодирования. В мозге существует неявная норма лица — статистическое среднее, сформированное из множества лиц, с которыми человек сталкивался на протяжении жизни. Эта норма не осознаётся и не имеет конкретного визуального вида. Она служит точкой отсчёта, относительно которой каждое конкретное лицо описывается как отклонение.
Поэтому мозг не отвечает на вопрос «кто это», а отвечает на другой: в каких измерениях и насколько это лицо отклоняется от ожидаемого распределения. Каждое лицо в этом смысле — не объект, а вектор смещения.
Такой способ кодирования принципиально отличает лица от любых других визуальных стимулов. Предметы распознаются категориально — стол, дверь, дерево. Для лиц такой категории не существует. Есть только расстояние от нормы и направление этого расстояния. Это делает обработку лиц особенно чувствительной к нарушениям устойчивости модели.
Этот механизм хорошо виден в экспериментах. Если человеку некоторое время показывать лица с немного искажёнными пропорциями, через несколько минут именно они начинают восприниматься как нормальные, а обычные — как странные.
Это означает, что мозг сдвигает внутреннюю норму, относительно которой затем оценивает всё остальное. Аналогичные эффекты наблюдаются и при адаптации к отдельным признакам, когда меняется не образ в памяти, а точка отсчёта.
Наиболее жёстко этот принцип проявляется при деградации системы. При нейродегенеративных процессах в первую очередь нарушается именно нормовая модель кодирования лиц. Человек может узнавать лицо как знакомое, но при этом оно перестаёт «сходиться» как корректный стимул.
Возникает ощущение неправильности, не связанное с памятью или смыслом. Объекты в этот момент ещё распознаются относительно нормально. Это невозможно объяснить, если считать лицо просто сложным объектом, и полностью согласуется с норм-ориентированной моделью.
Из этого следует важный вывод. Ощущение «родного» лица не связано с привлекательностью или сходством. Оно связано с тем, насколько легко лицо кодируется внутри уже существующего пространства. Лицо кажется «родным», когда его отклонения от нормы невелики, устойчивы и быстро приводят к стабильному представлению. Такое лицо требует минимальной вычислительной работы.
И наоборот, наиболее тяжёлыми оказываются не экстремальные или «некрасивые» лица, а лица с малыми, но нестабильными отклонениями. Отклонение есть, но оно постоянно меняет направление и не формирует устойчивый вектор. Для системы кодирования это худший сценарий: ошибка не уменьшается, распознавание не может быть завершено, и лицо остаётся в состоянии вычислительного подвешивания.
Норма лица индивидуальна. Она формируется из распределений раннего опыта, социальной и культурной среды, длительных контактов. Поэтому одно и то же лицо может для одного человека быть нейтральным, для другого — «родным», а для третьего — проблемным. Это не вопрос вкуса и не вопрос характера. Это вопрос того, какое статистическое пространство было обучено.
Миндалина в этом процессе не является первичным источником реакции. Она включается вторично — как усилитель, когда ошибка распознавания становится устойчивой. Возбуждение растёт не потому, что лицо опасно, а потому что его невозможно корректно обработать.
Распознавание лиц важно не как повседневная функция и не как индикатор усталости. Его значимость заключается в том, что при ряде нейродегенеративных заболеваний именно эта система начинает нарушаться одной из первых, ещё до выраженных проблем с памятью и интеллектом.
При ряде деменций — прежде всего при поведенческом варианте фронтотемпоральной деменции (bvFTD), а также при некоторых атипичных формах болезни Альцгеймера — одним из ранних нарушаемых контуров оказываются именно сети, отвечающие за социальную обработку лиц. Это происходит до выраженных нарушений памяти, интеллекта и базового зрения.
Важно подчеркнуть, что на этих этапах человек продолжает узнавать лица. Он может правильно назвать человека и помнить контекст, но нарушается согласованная работа системы, которая связывает лицо с социальным значением и автоматическим откликом. Возникает разрыв между узнаваемостью и социальным использованием лица как сигнала.
Именно поэтому ранние проявления таких деменций часто выглядят как «изменение личности». Формальные когнитивные тесты могут оставаться в норме, память — сохранной, а социальное поведение уже теряет адекватность. Это не психологический феномен и не реакция на стресс, а следствие поражения специализированных сетей, для которых лица являются ключевым стимулом.
С диагностической точки зрения ценность системы распознавания лиц заключается в её специализации и локализуемости. Изменения в её работе можно отличить от депрессии, тревоги, выгорания и сенсорных нарушений. В клинической практике это достигается нагрузочными задачами, сравнением обработки лиц и объектов и анализом расхождения между узнаванием и социальным откликом, что позволяет быстро определить тип поражения мозга и установить в каком порядке разрушаются сети, для которых лицо является ключевым социальным сигналом.
Наиболее наглядно это видно при поведенческом варианте фронтотемпоральной деменции. В этом случае первичное поражение затрагивает не структуры эпизодической памяти и не базовые зрительные области, а лобно-височные контуры, обеспечивающие автоматическую регуляцию социального поведения.
К ним относятся передние отделы височных долей, орбитофронтальная кора, передняя поясная кора и их связи с миндалиной и верхней височной бороздой — те сети, которые делают лицо не просто узнаваемым объектом, а сигналом, задающим допустимость, дистанцию и форму взаимодействия.
На ранних этапах этого процесса лицо не исчезает из восприятия и не перестаёт узнаваться. Человек по-прежнему различает знакомых и незнакомых, может назвать человека по имени и помнит контекст встречи. Однако разрушается связка между распознаванием и социальной регуляцией.
Лицо больше не запускает автоматические корректировки поведения и перестаёт выполнять роль стабилизирующего социального ориентира. В результате взаимодействие с людьми утрачивает предсказуемость и согласованность, несмотря на формально сохранные когнитивные функции.
Именно поэтому ранние проявления такого процесса выглядят не как нарушение памяти или интеллекта, а как изменение социального поведения, которое часто ошибочно трактуется как «изменение личности». Формальные когнитивные тесты могут оставаться в норме, тогда как способность использовать лицо как социальный сигнал уже нарушена.
Это не психологическая реакция и не следствие стресса, а прямое отражение поражения специализированных сетей, для которых лица являются ключевым входным каналом.
Если сопоставить этот сценарий с ранними стадиями болезни Альцгеймера, становится заметно принципиальное различие в порядке распада функций. В типичном течении болезни Альцгеймера первично страдают структуры, связанные с эпизодической памятью и контекстной интеграцией.
Социальная обработка лиц и автоматические реакции на них могут длительное время сохраняться, даже на фоне выраженных трудностей с запоминанием событий и фактов. Человек может забывать недавние разговоры, но продолжать адекватно ориентироваться в социальных ситуациях и корректно считывать лица окружающих.
При фронтотемпоральной деменции последовательность обратная. Социальные функции, включая использование лица как регуляторного сигнала, разрушаются первыми, тогда как память и базовые когнитивные операции могут выглядеть неожиданно сохранными. Это создаёт характерный клинический разрыв между формальным узнаванием и утратой социального контроля, который и делает анализ обработки лиц значимым для ранней дифференциальной диагностики.
Практическая ценность понимания роли распознавания лиц заключается не в самодиагностике и не в «домашних тестах». Она в том, что ранний разрыв между узнаваемостью и социальной регуляцией — при сохранной памяти и интеллекте — указывает на возможное поражение лобно-височных сетей и требует иной диагностической траектории, чем депрессия, выгорание или возрастные изменения.
************
Несмотря на то, что в домашних условиях вам тестирование не провести, я вам подскажу некоторые маркеры в поведении, которые могут быть сигналами для наблюдающего со стороны, и это более тонкие нюасны. Речь идёт не о потере способности узнавать лица и не о нарушении памяти на людей. Лицо продолжает распознаваться корректно, то есть, человек знает, кто перед ним, различает знакомых и незнакомых, может назвать имя, вспомнить контекст и биографические детали, однако лицо другого человека перестаёт влиять на то, как ведётся взаимодействие с человеком.
В норме лицо автоматически задаёт рамку поведения. Мы не задумываемся об этом, но ПО ЛИЦУ СОБЕСЕДНИКА МГНОВЕННО МЕНЯЕМ ДИСТАНЦИЮ, ГРОМКОСТЬ, ВЫБОР СЛОВ, ПРЕКРАЩАЕМ ИЛИ ПРОДОЛЖАЕМ ДЕЙСТВИЕ. ЭТО ПРОИСХОДИТ БЕЗ РАЗМЫШЛЕНИЙ И ПОЧТИ БЕЗОШИБОЧНО. ЛИЦО ДРУГОГО ЧЕЛОВЕКА ПОСТОЯННО КОРРЕКТИРУЕТ НАШЕ ПОВЕДЕНИЕ.
При фронтотемпоральной деменции эта связь разрушается. На практике это выглядит так: ЧЕЛОВЕК УЗНАЁТ СОБЕСЕДНИКА, НО ВЕДЁТ СЕБЯ С НИМ ТАК, КАК БУДТО НЕ ВИДИТ ЕГО РЕАКЦИИ. Он может продолжать говорить, несмотря на явный дискомфорт, раздражение или смущение другого. Может не останавливаться, когда собеседник явно даёт сигналы «достаточно». Может говорить одинаково резко или фамильярно с близким человеком, посторонним или начальником — не потому что он «хочет», а потому что ЛИЦО ПЕРЕСТАЛО АВТОМАТИЧЕСКИ ОГРАНИЧИВАТЬ ПОВЕДЕНИЕ.
Другой типичный пример — нарушение дистанции. Человек может подходить слишком близко, не отступать, когда другой явно отстраняется, или, наоборот, вести себя чрезмерно холодно и отстранённо в ситуациях, где раньше автоматически возникала теплота. При этом он не выглядит смущённым или растерянным и не понимает, в чём проблема, если на неё указывают.
Важно, что такие ситуации не воспринимаются самим человеком как ошибки. Он не замечает, что «что-то пошло не так», не испытывает неловкости и не пытается исправиться. Если ему прямо сказать о несоответствии, он может рационально согласиться, но в следующем взаимодействии всё повторяется. ПОВЕДЕНИЕ НЕ КОРРЕКТИРУЕТСЯ, ПОТОМУ ЧТО ИСЧЕЗ МЕХАНИЗМ АВТОМАТИЧЕСКОЙ ПОДСТРОЙКИ.
ИМЕННО ЭТО ОТЛИЧАЕТ ДАННЫЙ ПАТТЕРН ОТ ДЕПРЕССИИ ИЛИ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ИСТОЩЕНИЯ.
При депрессии человек обычно понимает социальные сигналы, но у него нет сил или желания на них реагировать. Он может переживать вину, тревогу, неловкость. Здесь этого нет. Поведение не связано с переживаниями и не сопровождается рефлексией.
Это отличает его и от «характерологических» изменений. Черты характера проявляются избирательно и меняются в зависимости от последствий. В данном случае поведение становится однотипным и нечувствительным к реакции окружающих. Человек может искренне удивляться, почему другие обижаются или отдаляются, потому что для него лицо собеседника больше не выполняет свою обычную сигнальную функцию.
С КЛИНИЧЕСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ПРИНЦИПИАЛЬНО, ЧТО ВСЁ ЭТО ПРОИСХОДИТ ПРИ СОХРАННОЙ ПАМЯТИ И ИНТЕЛЛЕКТЕ. Человек может рассуждать, объяснять, шутить, ориентироваться в фактах и датах. Именно поэтому такие изменения долго не воспринимаются как нейрологическая проблема. Они выглядят как «странности», «бестактность», «охлаждение» или «изменение личности».
Но с точки зрения нейробиологии это не изменение характера. Это утрата способности использовать лицо другого человека как автоматический регулятор поведения. И именно этот разрыв — узнавание сохранно, а социальное влияние лица исчезает — является одним из ранних и специфичных признаков поражения лобно-височных сетей.
*******
Попробую как-то приблизить описания к бытовым примерам различий в типах деменции.
При типичном течении болезни Альцгеймера изменения проявляются прежде всего в том, что человек теряет способность удерживать ход разговора и контекст происходящего. Он может не помнить, как началась беседа, возвращаться к одним и тем же вопросам, путаться в деталях. Однако в самой ситуации общения лицо другого человека продолжает направлять поведение. Если собеседник начинает явно напрягаться, отводит взгляд, отвечает короче, человек это чувствует. Он может внезапно замолчать, сменить тему, извиниться или сказать что-то вроде: «Ладно, давай не будем».
Даже если через несколько минут разговор будет забыт, в моменте выражение лица другого остаётся значимым и автоматически корректирует реакцию. Здесь нарушается знание того, что происходило, но сохраняется понимание того, как следует себя вести.
*****
При деменции с тельцами Леви картина иная. Человек может путаться, всматриваться, принимать одного собеседника за другого, особенно при усталости или плохом освещении. В разговоре это выглядит как неуверенность: он может переспросить, нахмуриться, спросить напрямую: «Ты на меня сердишься?» Такие ошибки сопровождаются тревогой и сомнением.
Лицо остаётся эмоционально значимым стимулом, но само зрительное представление нестабильно. Поведение при этом сохраняет социальную направленность: человек старается ориентироваться на реакцию другого, переживает, если чувствует, что ошибся, и пытается скорректировать своё поведение.
******
При сосудистой деменции изменения носят фрагментарный характер. Человек может реагировать с запозданием, как будто не сразу понимает, что ситуация изменилась. В разговоре он может продолжать говорить по инерции, а затем вдруг остановиться, резко сменить тон или замолчать. Связь между выражением лица собеседника и собственной реакцией сохраняется, но становится менее быстрой и гибкой. Позже человек может сказать: «Я тогда перегнул» или «Не сразу понял, что тебе неприятно». Поведение остаётся чувствительным к последствиям и контексту, просто требует больше времени.
******
При семантической деменции человек может смотреть на собеседника и чувствовать, что тот близкий и значимый, но не помнить, кто именно это. Он может не назвать имя, путаться в биографических деталях, не понимать родство. При этом в самой ситуации общения он интуитивно сохраняет дистанцию, мягкий тон, заботливость. Лицо продолжает работать как эмоциональный ориентир, даже когда знание о человеке распадается. Социальное поведение долго остаётся относительно сохранным.
******
На этом фоне фронтотемпоральная деменция резко выделяется. Здесь человек узнаёт собеседника, знает, кто перед ним, может помнить прошлые события и общий контекст. Но выражение лица другого перестаёт влиять на поведение. В разговоре он продолжает говорить тем же тоном, теми же словами, даже когда собеседник явно напрягается, отстраняется или пытается завершить тему. Он может усиливать давление, шутить неуместно, говорить прямо и жёстко, как будто не замечает, что другому плохо.
****
Именно поэтому в быту все эти состояния могут выглядеть как «проблемы с общением», хотя механизмы за ними принципиально различны. В одном случае человек не помнит, о чём говорил, в другом — неуверенно видит, в третьем — не успевает отреагировать. И только при фронтотемпоральной деменции лицо перестаёт использоваться как источник автоматической социальной коррекции.
Это различие и придаёт анализу работы с лицами диагностическую ценность. Значим не сам факт ошибок и не субъективное ощущение «чужести», а то, какой компонент системы выпадает первым и что при этом остаётся сохранным. Это позволяет отличить лобно-височный нейродегенеративный процесс от болезни Альцгеймера, деменции с тельцами Леви, сосудистых нарушений и состояний, при которых социальные трудности вторичны и потенциально обратимы.
********
На тот случай, если вы ничего не поняли из текста выше, я вам расскажу, как мне удаётся управлять самыми умнейшими людьми на очень высоких должностях)))) сломав им именно эту самую систему предсказаний лиц))) и создав им жуткое напряжение в разговоре, объяснить которое, они не в силах и всегда проигрывают (в мою пользу)))), не выдерживая напряжения, даже если они профессиональные психологи.
Если отбросить лица как частный случай, становится видно более общее - мозг не столько распознаёт других людей, сколько непрерывно предсказывает социальную динамику. Он не ждёт сигнала, он работает на опережение, то есть, угадывает, как изменится дистанция, реакция, допустимость следующего шага.
В этом смысле социальное взаимодействие для мозга — не обмен сообщениями, а управление вероятностями. Мы всё время живём внутри прогноза что сейчас уместно, что будет дальше, где граница. Большая часть этой работы не осознаётся, потому что в норме предсказание сходится. Мы не замечаем, как «правильно» реагируем, так же как не замечаем, что удерживаем равновесие при ходьбе.
Сознание включается не тогда, когда всё работает, а тогда, когда прогноз ломается. Именно поэтому социальный дискомфорт ощущается так остро и так трудно переводится в слова. Это не эмоция в привычном смысле и не мысль. Это сигнал о том, что мозг перестал уверенно знать, что будет дальше. Лица здесь оказываются лишь самым плотным и самым быстрым каналом для этого прогноза.
Но сам механизм шире. Он работает и с интонацией, и с паузами, и с микродвижениями, и с тем, как другой человек занимает пространство. Когда система стабильна, мы даже не понимаем, что постоянно что-то предсказываем. Когда она становится нестабильной, взаимодействие внезапно превращается в ручной режим. Каждое слово приходится проверять, каждую реакцию — обдумывать. То, что раньше происходило автоматически, начинает требовать внимания и энергии.
Важно, что ошибка социального предсказания не обязательно проявляется как «я не понимаю другого». Чаще она выглядит, наоборот, как раздражение, нетерпимость, ощущение глупости или неуместности окружающих. МОЗГ СКЛОНЕН ИНТЕРПРЕТИРОВАТЬ СОБСТВЕННУЮ ВЫЧИСЛИТЕЛЬНУЮ НЕУДАЧУ КАК ДЕФЕКТ ВНЕШНЕГО МИРА. ЛЮДИ «РАЗДРАЖАЮТ», «ТУПЯТ», «ВЕДУТ СЕБЯ СТРАННО», ХОТЯ НА САМОМ ДЕЛЕ СТРАННЫМ СТАЛ САМ ПРОЦЕСС ПРЕДСКАЗАНИЯ.
В ЭТОМ СМЫСЛЕ СОЦИАЛЬНАЯ РЕГУЛЯЦИЯ — ОДИН ИЗ САМЫХ УЯЗВИМЫХ УРОВНЕЙ МОЗГА. ОНА ТРЕБУЕТ ВЫСОКОЙ ТОЧНОСТИ, НЕПРЕРЫВНОГО ОБНОВЛЕНИЯ И ПОЧТИ НЕ ДОПУСКАЕТ ПАУЗ. Память может дать сбой и это будет заметно. Логика может замедлиться и это можно компенсировать. А вот сбой в социальном предсказании сразу выбивает человека из потока взаимодействия и делает его либо чрезмерно жёстким, либо отстранённым, либо неадекватно прямым. И именно поэтому такие нарушения так легко спутать с характером, мировоззрением или «изменением личности».
Если смотреть на мозг через эту призму, становится понятно, почему некоторые нейродегенеративные процессы начинаются не с забывчивости и не с спутанности, а с того, что человек перестаёт чувствовать момент. Он ещё знает, что происходит, но уже плохо угадывает, что будет дальше, и потому теряет автоматическую гибкость. Это не утрата знаний и не утрата эмоций. Это утрата способности жить внутри социального прогноза.
Почему я выбиваю психологов ещё быстрее остальных? ПОПУЛЯРНАЯ ПРИВЫЧКА «ЧИТАТЬ ЛЮДЕЙ» ПО ЖЕСТАМ, ПОЗАМ И МИМИКЕ ОТНОСИТСЯ НЕ К НЕЙРОБИОЛОГИИ, А К ПСЕВДОПСИХОЛОГИИ.
Мозг не анализирует отдельные сигналы и не переводит их в значения. Он не решает, что означает конкретный жест или выражение лица. Он удерживает целостный прогноз ситуации. Зацикленность на микродвижениях — это попытка сознанием заменить автоматический механизм, который работает быстрее и на другом уровне. Она не усиливает социальное понимание, а подменяет его иллюзией контроля над тем, что в действительности никогда не обрабатывается поэлементно.
Особенно наглядно псевдопсихология проявляется в попытках «разобрать» выступление политика по жестам и мимике. В этот момент появляется поток комментариев: «он почесал нос — значит врёт», «скрестил руки — значит защищается», «улыбка асимметрична — значит неискренен». ВСЁ ЭТО НЕ ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЯ К ТОМУ, КАК МОЗГ РЕАЛЬНО СЧИТЫВАЕТ СОЦИАЛЬНУЮ СИТУАЦИЮ.
Зацикленность на позах и мимике — это не углублённый анализ, а попытка заменить целостное восприятие механическим толкованием и придать псевдопсихологу вид эксперта, знающего некие секреты)))), которые на самом деле он адаптировал из древних книг, типа хиромантии или тому подобного народного творчества.
_____________
Напомню, это уже часть 27, написанная для тех, кто уже прочёл все предыдущие в этом же цикле о мозге.

является расширенным дополнением предыдущей и не несёт самостоятельного контекста. Вопрос поступил от внимательного и грамотного читателя, который тут же указал на сходство проблемы с распознанием лиц у аутистов и при нейродегенерации. Ответ длиннее, чем можно поместить в комментарий, поэтому выносится отдельно.
Итак, чтобы лицо стало автоматическим регулятором поведения, мозг должен многократно прожить один и тот же цикл. Он делает социальное предсказание, получает быстрый и согласованный отклик, видит, что ошибка минимальна, и закрепляет этот сигнал. Так формируется не знание и не правило, а доверие к каналу. Это обучение на избыточности и статистической надёжности: лицо снова и снова оказывается самым быстрым и самым выгодным источником прогноза.
При аутизме этот цикл нарушен не на выходе, а на входе. ЛИЦО ИЗНАЧАЛЬНО НЕ ПОЛУЧАЕТ ПРИОРИТЕТА КАК ИСТОЧНИК СОЦИАЛЬНОГО ПРЕДСКАЗАНИЯ. Оно конкурирует с другими стимулами — деталями, объектами, паттернами, внутренними ощущениями. В результате лицо редко оказывается самым информативным каналом, через который удобно угадывать дальнейшее развитие ситуации. Из-за этого ошибка социального предсказания не «схлопывается» автоматически.
Социальные сигналы слишком вариативны, шумны и контекстно зависимы, чтобы легко усредняться. Предсказание остаётся неточным, каждый раз слегка иным, и потому не переходит в автоматический режим. Система не получает достаточного количества подтверждений, чтобы перестать пересчитывать ситуацию вручную.
В этих условиях мозг перестаёт доверять статистике и начинает опираться на явные правила. Вместо имплицитного обучения, когда что-то «просто работает», формируется эксплицитное: если в такой ситуации делают так, значит следует ответить вот так. Это рабочая стратегия, но она принципиально не автоматическая. Она требует внимания, контроля и постоянной проверки.
К этому добавляется ещё один важный момент. У нейротипичного человека удачное социальное предсказание сопровождается телесным эффектом — снижением напряжения, ощущением схождения, кратким чувством правильности. Этот сигнал служит подкреплением и ускоряет автоматизацию. У аутистов такой эффект либо выражен слабее, либо нестабилен. Нет надёжной телесной награды — нет и перехода в автоматический режим.
В результате лицо остаётся источником информации, но не становится регулятором. Оно может учитываться, анализироваться, интерпретироваться, но не запускает мгновенную подстройку поведения. Социальное взаимодействие строится через сознательный контроль, а не через быстрые, неосознаваемые корректировки.
При нейродегенерации происходит противоположное. Автоматизация уже была сформирована, лицо работало как быстрый ограничитель и направляющий сигнал. Но разрушаются именно те лобно-височные контуры, которые удерживают социальный прогноз во времени. Поэтому знание остаётся, распознавание остаётся, а автоматическая коррекция исчезает.
Это два принципиально разных сценария, хотя внешне они могут напоминать друг друга. В одном случае система так и не научилась доверять лицу как каналу регуляции. В другом — она научилась, но потеряла способность это делать.
Из этого различия напрямую следует и то, почему субъективный опыт при аутизме и при нейродегенерации так сильно расходится, даже если внешнее поведение иногда кажется похожим.
При аутизме социальное взаимодействие почти всегда остаётся в режиме сознательного контроля. Поскольку лицо не стало автоматическим регулятором, каждый контакт требует активного удержания контекста, правил и возможных последствий. Мозг не «едет на автопилоте», а постоянно проверяет: уместно ли, правильно ли, не пропущен ли сигнал.
Это не обязательно сопровождается тревогой или негативными эмоциями, но почти всегда требует энергии. Отсюда и характерная осознанная социальная усталость. Человек чувствует, что взаимодействие истощает, потому что оно действительно выполняется как работа — с вниманием, контролем и постоянной коррекцией.
Важно, что при этом сохраняется мета-осознание. Человек понимает, что социальные ситуации сложны, замечает собственные ошибки, может переживать неловкость, сожаление, сомнение. Именно потому усталость осознаётся и описывается: «мне тяжело», «я выматываюсь от общения», «мне нужно восстановиться». Неловкость и напряжение — это побочные эффекты сохранной способности отслеживать собственное несоответствие.
При нейродегенерации картина обратная. Здесь автоматизация была, но исчезла. Однако вместе с ней исчезает и механизм, который сигнализирует о социальной ошибке. Лицо другого человека перестаёт ограничивать поведение, и мозг больше не получает быстрого сигнала «что-то пошло не так». Взаимодействие не ощущается как сложное и не требует субъективных усилий, потому что система больше не отслеживает расхождение прогноза.
Отсюда возникает социальная жёсткость. Поведение становится прямым, однотипным, нечувствительным к контексту не потому, что человек «не хочет учитывать других», а потому что исчез механизм, который раньше автоматически вводил поправки. Вместе с этим исчезает и неловкость. Нет внутреннего сигнала ошибки — нет переживания неуместности. Человек может искренне считать своё поведение нормальным и удивляться реакции окружающих.
ТАКИМ ОБРАЗОМ, ПРИ АУТИЗМЕ СОЦИАЛЬНАЯ ТРУДНОСТЬ ПЕРЕЖИВАЕТСЯ ИЗНУТРИ КАК НАГРУЗКА, А ПРИ НЕЙРОДЕГЕНЕРАЦИИ — ПОЧТИ НЕ ПЕРЕЖИВАЕТСЯ ВОВСЕ. В первом случае сохранена способность замечать расхождение и платить за него энергией. Во втором — расхождение перестаёт фиксироваться, и цена просто не осознаётся.
Это и создаёт принципиально разный клинический и бытовой портрет. Аутизм чаще сопровождается жалобами на усталость, перегрузку, необходимость «отключаться» от общения. Нейродегенерация — жалобами со стороны окружающих на жёсткость, бестактность, утрату гибкости, «изменение личности». И в основе этого различия лежит не характер и не мотивация, а то, сохраняется ли у мозга способность чувствовать собственную социальную ошибку.

Мы привыкли думать, что мозг экономит ресурсы и всегда выбирает более выгодное. На самом деле он делает почти противоположное. Мозг готов терпеть очень высокие энергозатраты, лишь бы не пересобирать модель мира, в которой он уже научился жить. Самая дорогая операция для нервной системы — не действие и не напряжение, а переписывание предсказаний.
Любая устойчивая модель — это не идея и не убеждение, а конкретная нейронная конфигурация: распределения весов, связей, временных задержек, ожиданий. Она непрерывно используется, подтверждается, слегка подправляется, но в целом остаётся прежней. Пока модель работает достаточно, мозг предпочитает поддерживать её, даже если она не оптимальна, не выгодна и не делает человека счастливым.
Отсюда первый парадокс- люди годами живут в объективно невыгодных условиях, в плохих отношениях, на изматывающей работе, в хроническом стрессе. Это не потому, что они «боятся перемен» в бытовом смысле. Это потому, что текущая модель мира уже обучена. Мозг знает, что будет завтра, как реагировать, где опасно, где терпимо. Он может быть постоянно напряжён, но он предсказывает.
Альтернатива — неопределённость, в которой старые прогнозы перестают работать, а новые ещё не сформированы. С точки зрения нейробиологии это состояние временно дороже, чем поддержание даже крайне неудачной модели.
Вторая вещь, которая отсюда следует, — почему тревога может быть устойчивее спокойствия. Тревога часто воспринимается как «плохое состояние», от которого мозг должен избавляться. Но нейрофизиологически тревога — это не просто эмоция, а режим работы системы предсказания при хронической неопределённости. Если мозг научился жить в модели, где опасность ожидается всегда, эта модель становится самоподдерживающейся. Она энергозатратна, но предсказуема. Спокойствие же требует другого — снижения защитной готовности и допуска ошибки. А это значит риск пересборки модели. Поэтому тревожное состояние может стабилизироваться и удерживаться годами, даже когда внешние условия уже изменились. Мозг выбирает известное напряжение, а не неизвестное расслабление.
Третий парадокс логично вытекает из первых двух: знакомое плохое легче, чем незнакомое хорошее. Плохое, но знакомое, полностью вписано в прогноз. Оно не требует постоянного обновления модели. Незнакомое хорошее — наоборот. Оно выглядит привлекательным на уровне сознания, но нейробиологически означает высокий объём ошибок предсказания. Мозг ещё не знает, какие сигналы важны, какие нет, какие реакции уместны, какие опасны. Даже позитивные стимулы в такой ситуации становятся вычислительно тяжёлыми, потому что они не подтверждают старую модель и не дают устойчивых ожиданий.
Важно, что здесь нет никакой «иррациональности». Мозг не выбирает страдание вместо счастья. Он выбирает минимизацию пересборки. Он согласен долго платить энергией, напряжением и даже хроническим дискомфортом, если это позволяет сохранить предсказуемость мира. И наоборот, он может активно сопротивляться изменениям, которые с точки зрения внешнего наблюдателя очевидно улучшают жизнь, потому что для самой системы они означают временный обвал прогноза.
Если смотреть на это так, становится понятно, почему любые резкие изменения — даже желанные — сопровождаются ощущением странности, тревоги, «что-то не так». Это не саботаж и не слабость. Это момент, когда старая модель уже не работает, а новая ещё не собралась. И мозг, как система, всегда будет тянуть время в этом промежутке, потому что именно он — самый дорогой.
Именно поэтому устойчивость человеческого поведения так часто оказывается сильнее рациональных аргументов, мотивации и даже страданий. Мы живём не внутри «лучшего варианта», а внутри самой устойчивой модели, которую мозг смог построить и удержать.
******
Усложним объяснения на более глубоком уровне, чтоб было понятнее профессионалам. Если смотреть глубже, удержание привычной модели мира — это не абстрактное свойство мозга, а конкретная работа крупных распределённых сетей, каждая из которых вносит свой вклад в сопротивление изменениям.
Во-первых, здесь ключевую роль играет default mode network (DMN). Это не «сеть размышлений» и не «сеть саморефлексии», как её часто упрощают, а система, которая удерживает долговременные вероятностные ожидания, типа кто я, в каком мире живу, чего обычно стоит ждать от других и от себя. DMN интегрирует прошлый опыт в устойчивый фон, на котором всё остальное интерпретируется. Чем дольше модель использовалась, тем плотнее и жёстче становится эта сеть. Пересборка модели — это не обновление детали, а вмешательство в сам фон, что временно дезорганизует работу сразу многих кортикальных областей.
Во-вторых, важна система салентности — прежде всего передняя островковая кора и передняя поясная кора. Именно она решает, какие ошибки предсказания стоит учитывать, а какие — игнорировать. При стабильной модели эта система фильтрует отклонения, не давая им «пробить» фон. Когда же требуется пересборка, система салентности вынуждена пропускать больше ошибок наверх, повышая субъективную значимость сигналов. Это состояние нейрофизиологически переживается как напряжение, тревога или «слишком много всего происходит», даже если внешне ничего угрожающего нет.
Третьим компонентом являются лобно-подкорковые контуры, особенно связи префронтальной коры с базальными ганглиями. Они участвуют не только в выборе действий, но и в выборе стратегий предсказания. Когда модель устойчива, эти контуры работают в режиме подтверждения: «делай как обычно — это сработает». При необходимости пересборки они переходят в режим поиска, где каждое решение имеет более высокую стоимость ошибки. Это резко увеличивает когнитивную и энергетическую нагрузку, даже если действия сами по себе просты.
Отдельно стоит упомянуть нейромодуляторные системы, прежде всего норадренергическую и дофаминергическую. Норадреналин повышает чувствительность к ошибке и мобилизацию ресурсов, но при этом снижает точность тонкой настройки. Дофамин, в свою очередь, кодирует не «удовольствие», а разницу между ожидаемым и полученным. При стабильной модели дофаминовый сигнал мал и предсказуем. При пересборке он становится шумным и противоречивым. Это делает новые ситуации нейрофизиологически нестабильными даже тогда, когда они субъективно оцениваются как «хорошие».
Если собрать это вместе, становится видно, что пересборка модели мира — это временный конфликт между сетями, когда DMN пытается удержать старый фон, система салентности настаивает на значимости ошибок, лобные контуры ищут новые стратегии, а нейромодуляторы раскачивают систему, повышая чувствительность, но снижая устойчивость.
В этом состоянии мозг действительно работает «на износ». Не потому, что он не хочет изменений, а потому что изменение требует одновременного рассогласования сразу нескольких крупных сетей, которые в норме синхронизированы.
Именно поэтому хронически невыгодная, но устойчивая модель может удерживаться годами. Она минимизирует межсетевой конфликт. А любое резкое улучшение условий, если оно требует новой модели, временно усиливает этот конфликт и потому ощущается как внутреннее сопротивление, тревога или странность.
На этом уровне становится особенно ясно: мозг не «любит страдание» и не «боится счастья». ОН МИНИМИЗИРУЕТ РАССОГЛАСОВАНИЕ МЕЖДУ СЕТЯМИ, ПОТОМУ ЧТО ИМЕННО ОНО ЯВЛЯЕТСЯ САМЫМ ДОРОГИМ СОСТОЯНИЕМ ДЛЯ НЕРВНОЙ СИСТЕМЫ.
_________________
Теперь попробую привести примеры, чтоб разграничить точнее и более понятнее для обывателя.
Берём ситуацию, в которой внешние условия жизни человека могут годами не меняться
(одна работа, один город, одни люди) и посмотрим на разницу.
Если внутренняя модель мира продолжает уточняться:
А) реакции становятся короче,
Б) ошибки замечаются раньше,
В) лишние напряжения отсеиваются,
Г) поведение меняется без усилий и драм.
Д) Ошибка предсказания используется как сигнал обучения, а не как помеха.
То нейробиологически перед нами живая, обучающаяся система, даже если снаружи всё выглядит одинаково.
***********
При тех же условиях, если
А) одни и те же конфликты повторяются годами,
Б) новые ситуации объясняются старыми формулами,
В) последствия накапливаются, но поведение не меняется.
Г) ошибка больше не используется для обновления. Она воспринимается как раздражение, шум, «глупость окружающих».
То тут уже модель мира удерживается ценой гибкости и начинается ригидность (опасная зона).
**************
МЕНЯЕМ УСЛОВИЯ. Человек может постоянно менять работу, партнёров, города, проекты.
Но если
А) конфликты везде одинаковые,
Б) реакции воспроизводятся,
В) тупики повторяются, (те же грабли)
То нейробиологически ничего не обновляется, модель мира не пересобирается, она просто переносится в новые декорации.
*********
Как мы разграничим, где начинается депрессия (а не «лень»)? В обоих случаях ошибка предсказания осознаётся и человек видит, что что-то не работает, но
А) любые изменения кажутся бессмысленными,
Б) поиск новых стратегий не запускается,
В) возникает ощущение «не стоит пытаться».
То мы уже в зоне, когда мозг как будто решает, что цена пересборки выше потенциальной выгоды. Это не выбор комфорта, это отказ системы от обновления прогноза. То есть то, что я иллюстрировала в части 26… мозг больше не инвестирует в будущее.
**********
Следующий шаг, а чем это отличается от нейродегенерации
При нейродегенерации:
А) человек может хотеть изменений,
Б) понимать замечания,
В) рационально соглашаться с критикой.
Но:
1. коррекция не удерживается,
2. ошибки повторяются,
3. поведение не стабилизируется.
Причина не в мотивации и не в установках, а в разрушении самих нейронных механизмов обновления модели.
********
Ключевая граница проходит вовсе не между теми, кто внешне меняет жизнь, и теми, кто живёт стабильно. ОНА ПРОХОДИТ МЕЖДУ РАЗНЫМИ РЕЖИМАМИ РАБОТЫ МОЗГА.
В одном случае модель мира продолжает уточняться, ошибки используются, прогнозы подстраиваются, реакции со временем становятся точнее, даже если обстоятельства годами остаются прежними.
В другом случае модель мира перестаёт обновляться. Ошибка больше не служит источником обучения, а воспринимается как помеха, раздражение или «внешняя проблема», и прогноз удерживается без пересборки. Именно поэтому стабильность сама по себе может быть нейробиологически здоровой.
Опасной становится ригидность — момент, когда мозг прекращает использовать ошибку для обновления модели и начинает платить за неизменность ростом напряжения и страдания.
*******
Напишу напутствие молодым начинающим психологам (опытные наверняка знают) в виде короткого резюме.
Из текста публикации важно вынести не совет «меняйте жизнь» и не утешение «так устроен мозг». Важно другое - СТРАДАНИЕ САМО ПО СЕБЕ НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТ О ГЛУБИНЕ ПРОБЛЕМЫ. ОНО МОЖЕТ БЫТЬ ПЛАТОЙ ЗА УСТОЙЧИВУЮ, НО НЕВЫГОДНУЮ МОДЕЛЬ. МОЖЕТ БЫТЬ СИГНАЛОМ, ЧТО МОДЕЛЬ ПЕРЕСТАЛА ОБНОВЛЯТЬСЯ. А МОЖЕТ БЫТЬ СЛЕДСТВИЕМ ТОГО, ЧТО МЕХАНИЗМЫ ОБНОВЛЕНИЯ УЖЕ НАРУШЕНЫ. ВНЕШНЕ ЭТИ СОСТОЯНИЯ ЧАСТО ВЫГЛЯДЯТ ПОХОЖЕ, НО НЕЙРОБИОЛОГИЧЕСКИ ЭТО РАЗНЫЕ РЕЖИМЫ РАБОТЫ СИСТЕМЫ.
Поэтому вопрос не в том, почему человек «терпит» или «не решается». Вопрос в том, использует ли его мозг ошибку для обучения — или уже платит напряжением за право ничего не пересобирать. И именно это различие определяет, где ещё возможна гибкость, а где её ресурсы уже исчерпываются.
______________
Теперь перейду на бытовой «дворовой» язык, на котором я разговариваю с людьми, у которых есть подозрение на деменцию или уже есть сам диагноз, чтоб описать типичные ошибки диагностики, которые иногда допускают специалисты смежных областей.
Наиболее частый вариант, это приход семейной пары, где по словам одного супруга, у второго начались проблемы. Мне рассказывается серия бытовых случаев, где забыл ключи, кому-то нагрубил… и главное, есть чёткий паттерн поведения, человек осознал, признал ошибку, но снова её повторил… исходя из написанного выше, многим покажется, что вот она – деменция, когда хочет, но уже не может… на это попались все предыдущие эксперты, и виноваты в этом как раз такие вот упрощённые изложения, как я пишу вам, с плоской картиной мира, в которой создаётся ложное впечатление, что человек может одновременно заниматься карьерой, семейными отношениями, бытом, быть благодарным ребёнком по отношению к своим родителям, был замечательным родителем для собственных детей и т.д. и т.п. и везде прям быть одновременно успешным.
Но это – упрощения до плинтуса, потому что любой взрослый отлично знает, что такое бывает только в кино, когда главный герой везде успевает, спит часа по 3-4 и эффективно работает, бегает в спортзал, учит языки, посещает музеи, концерты и т.д. В реальности мозг не работает с таким количеством одновременных приоритетов.
Поэтому, когда вам показывают только один срез… муж жалуется на жену или жена на мужа, начальник на подчинённого… в общем, перед вами представлена только одна сфера, всегда предполагайте, что в остальных может прекрасно происходить обновление и обучение системы, а в других будет наблюдаться ригидность, граничащая с признаками деменции.
_____________
Ключевая путаница возникает из-за того, что внешне два состояния могут выглядеть одинаково: проблема годами не решается, одни и те же сценарии повторяются, люди говорят «мы понимаем, но ничего не меняется». Однако нейробиологически это могут быть принципиально разные ситуации.
В ОДНОМ СЛУЧАЕ РЕЧЬ ИДЁТ НЕ О СБОЕ, А О РАСПРЕДЕЛЕНИИ ПРИОРИТЕТОВ. Модель мира продолжает обновляться, но не в этой области. Человек может не трогать отношения, потому что в данный период жизни ресурс уходит в другое: карьеру, выживание, здоровье, детей, сложный внешний контекст. Это не «застревание», а выбор системы.
При этом в других доменах легко увидеть признаки живого обновления: появляются новые стратегии, меняются реакции, осваиваются новые роли, корректируется поведение при ошибках. Мозг умеет перестраиваться — просто не инвестирует в этот участок. Проблема остаётся нерешённой не потому, что модель не может измениться, а потому, что она НЕ ПРИЗНАНА КРИТИЧНОЙ ДЛЯ ВЫЖИВАНИЯ СИСТЕМЫ В ЦЕЛОМ.
Совсем другая картина возникает тогда, когда обновление исчезает ВЕЗДЕ. Не только в отношениях, но и в работе, и в социальных иерархиях, и в реакции на последствия. Контексты перестают различаться. Поведение становится одинаково жёстким или одинаково плоским независимо от того, с кем человек имеет дело и насколько ситуация значима. Даже при осознании проблемы и формальном согласии с критикой новая стратегия не удерживается. Это уже не вопрос приоритета, потому что система больше не перераспределяет ресурс — она теряет способность к контекстной модуляции.
Поэтому сам по себе факт, что муж и жена годами не решают проблему, не говорит ни о чём. Решающее различие — в том, видно ли обновление где-то ещё. Если рост, гибкость и обучение продолжаются в других областях жизни, значит, модель мира жива, а конкретная проблема просто не вынесена в зону пересборки. Если же застывание становится глобальным, стираются различия между ситуациями и снижается чувствительность к последствиям, тогда речь идёт уже не о выборе и не о занятости, а о нарушении самих механизмов обновления.
Именно поэтому нейробиология здесь требует не упрощения, а расширения взгляда, важно не то, что не меняется, а где и как ещё продолжаются изменения. Научпоп опасен для обывателя именно тем, что он стирает различия, переводя сложные нейробиологические процессы на обобщённый бытовой язык.
В результате разные по механизму ситуации: приоритет, усталость, адаптация, депрессия, нейродегенерация — начинают выглядеть одинаково, и человек делает прямой перенос на себя там, где на самом деле требуется контекст, динамика и профессиональная интерпретация.

По просьбе одной и читательниц, мне пришлось потратить некоторое время на уточнения информации, на тот случай, если она обновилась, а я не была в курсе. Надеюсь, все понимают, что нет гена, который кодирует чувство юмора, но по самым последним и современным данным, обнаружились некоторые особенности, скажем, малые вероятностные сдвиги в нейромодуляции и эффекты отдельных полиморфизмов обычно небольшие, которые можно связать с остротой чувства юмора, сейчас буду пробовать объяснять, что и с чем связано. Нижеследующий текст уже и сам по себе будет тестом на чувство юмора тех, кто ничего из него не поймёт)))), фактически получилась полноценная лекция как для студентов ВУЗа.
Сразу оговорю рамку, в которой далее имеет смысл говорить о генетике юмора, поскольку без этой рамки любое перечисление полиморфизмов будет выглядеть как попытка найти несуществующую кнопку, которая включает или выключает сложное поведение, тогда как в реальности мы имеем дело с тем, что наследуемые варианты лишь слегка смещают настройки нейромодуляторных систем и параметров сетевой динамики, а затем эти небольшие сдвиги многократно усиливаются или, напротив, гасятся средой развития, опытом обучения, культурными сценариями и тем, насколько безопасным или опасным для субъекта оказывается сам факт неожиданности, ошибки и двусмысленности.
Если исходить из нейрофизиологической логики, то минимальный «атом» комического переживания удобнее всего описывать через теорию ошибки предсказания в обучении на подкреплении, где центральным сигналом выступает расхождение между ожидаемым и реально полученным исходом, которое в экспериментальной нейробиологии обозначается как REWARD PREDICTION ERROR, то есть ошибка предсказания вознаграждения, и именно этот сигнал в классическом виде связан с фазической активностью дофаминовых нейронов среднего мозга, а затем транслируется в кортико-стриатальные контуры, включая вентральный стриатум, вентромедиальную префронтальную кору, переднюю поясную кору и связанные петли базальных ганглиев, которые участвуют в обучении, выборе и обновлении поведенческих политик, причём важным для нашей темы становится то, что «ошибка предсказания» может переживаться как приятная и даже возбуждающе-интересная, если неожиданность не маркируется как угроза, и может переживаться как тревожная, если та же самая новизна автоматически тянет за собой ожидание наказания, стыда или потери контроля.
Дальше, когда мы пытаемся аккуратно «приземлить» эту схему на наследуемые предрасположенности, мы фактически спрашиваем не о том, у кого есть чувство юмора, а о том, у кого и при каких условиях мозг легче, быстрее и безопаснее переносит кратковременный конфликт интерпретаций, то есть момент, когда старая модель мира ещё активна, а новая уже предъявлена, и именно в этом кратком окне двусмысленности рождается возможность для комического переосмысления, а затем появляется характерная для юмора смена рамки, когда то, что секунду назад выглядело как нарушение нормы, становится понятным как игра смысла, трюк контекста или неожиданная, но непротиворечивая перестройка причинности.
В дофаминовой части этой истории наиболее обсуждаемыми оказываются вариации, влияющие на то, как система реагирует на новизну и как быстро и с какой амплитудой она преобразует неожиданный стимул в обучающий сигнал, и здесь имеет смысл выделять не один ген, а несколько узлов регуляции, каждый из которых затрагивает разный уровень, начиная от чувствительности рецепторов, продолжая скоростью удаления дофамина из синаптического пространства и заканчивая тем, насколько устойчивым оказывается дофаминовый фон в префронтальной коре, где плотность дофаминового транспортёра сравнительно ниже и большую роль в клиренсе катехоламинов играет ферментативный распад.
Когда речь идёт о том, в какой мере новизна переживается как притягательная и «вознаграждаемая», в популярной и научной литературе часто всплывает полиморфизм переменного числа тандемных повторов в третьем экзоне гена DRD4, то есть DRD4 exon III VNTR, который неоднократно пытались связать с чертами, описываемыми как novelty seeking, и хотя ранние метаанализы фиксировали выраженную неоднородность результатов и зависимость эффекта от методологических условий, более поздние метааналитические работы вновь находили статистические ассоциации с оговорками о модераторах и популяционных различиях, что, с точки зрения нейрофизиологии, удобно трактовать не как «аллель юмора», а как один из факторов, который может смещать вероятность того, что новизна будет восприниматься как привлекательный ресурс для исследования, а не как сигнал опасности.
Параллельно с этим, когда обсуждают дофаминовую «цену неожиданности», часто упоминают варианты в области DRD2 и соседнего ANKK1, включая исторически известный маркер Taq1A, поскольку D2-сигнализация тесно связана с обучением на ошибках и с тем, как стриатум взвешивает альтернативы выбора, и хотя конкретные поведенческие корреляции здесь крайне контекстны и зависят от задачи, сам принцип остаётся устойчивым, а именно то, что изменения в D2-опосредованной чувствительности могут смещать баланс между тем, насколько система охотно обновляет ожидания, и тем, насколько она удерживает прежние правила, особенно в условиях неопределённости.
Ещё более прямой механистический мостик к динамике ошибки предсказания даёт ген SLC6A3, который кодирует дофаминовый транспортёр DAT, поскольку транспортёр определяет, как быстро дофамин «убирается» из синаптической щели и как формируется соотношение между фазическими всплесками и тоническим уровнем сигнала, и в этой области наиболее известен VNTR длиной 40 пар оснований в 3′-нетранслируемой области, где чаще всего обсуждают аллели девяти повторов и десяти повторов, причём литература подчёркивает как широту исследовательского интереса к этому VNTR, так и неоднозначность функциональных интерпретаций в разных клинических и поведенческих контекстах, что для нашей темы важно тем, что вариативность клиренса дофамина в стриатальных контурах способна смещать вероятность того, что неожиданность запускает приятный обучающий импульс и интерес, либо быстрее уходит в состояние внутреннего напряжения, при котором мозг стремится закрыть неопределённость как можно скорее, не оставляя места для игры интерпретаций, которая и нужна юмору.
Однако если стриатум и вентральные контуры задают энергетику обновления и мотивационную «подпись» ошибки предсказания, то способность удержать двусмысленность и при этом не сорваться в тревожную ригидность в значительной степени опирается на префронтальную кору и её нейромодуляторную настройку, а здесь ключевую роль часто отдают полиморфизму COMT Val158Met, поскольку COMT участвует в метаболизме катехоламинов и особенно значим для префронтальной коры, где именно он заметно влияет на уровень доступного дофамина, и именно по этой линии в работах по развитию и когнитивной регуляции обсуждается ось когнитивной стабильности и когнитивной гибкости, где повышенная стабильность облегчает удержание правил и сопротивление отвлечению, тогда как гибкость облегчает переключение рамки и переинтерпретацию, и хотя эмпирические данные не поддерживают примитивную модель «один аллель отвечает за стабильность, другой за гибкость» без оговорок, в целом сохраняется представление о том, что префронтальный дофамин задаёт баланс между удержанием и переключением, а этот баланс в нашей теме равносилен тому, насколько легко человек позволяет себе временно отпустить строгость интерпретации и принять возможность неожиданной альтернативы, которая затем и становится смешной.
После этого становится видно, почему одной дофаминовой «тяги к новизне» недостаточно, поскольку даже если неожиданность даёт сильный обучающий сигнал, мозгу всё равно необходимо пережить кратковременную потерю предсказуемости без внутреннего обвала, и здесь на первый план выходит серотониновая стабилизация, которую корректнее понимать как многоуровневую регуляцию порога реактивности, скорости восстановления и терпимости к неопределённости, то есть той самой способности оставаться функциональным, пока система ещё не построила окончательную интерпретацию происходящего.
Классическим объектом обсуждения в этой области остаётся промоторный полиморфизм 5-HTTLPR в гене SLC6A4, который кодирует серотониновый транспортёр, а также связанные с ним варианты, которые уточняют функциональный статус аллелей, и хотя ранние идеи о сильном и универсальном взаимодействии 5-HTTLPR и стрессовых событий в формировании депрессии были впоследствии существенно «охлаждены» крупными метаанализами, показывающими отсутствие убедительного доказательства сильного эффекта взаимодействия, сам массив работ в целом закрепил важный для нейрофизиологического повествования факт, что серотонинергические варианты в принципе способны модифицировать реактивность системы на стресс и угрозу, но делают это контекстно, зависимо от среды и измерений, а значит, в нашей теме они могут быть осмыслены как факторы, которые задают фон, на котором неожиданность либо переносима и «перевариваема», либо слишком быстро превращается в переживание опасности.
Поскольку серотониновая система особенно чувствительна к среде развития, отдельно следует упомянуть то, что помимо генотипа всё чаще обсуждают эпигенетическую регуляцию SLC6A4, прежде всего изменения метилирования, которые ассоциируются с пренатальными и постнатальными неблагоприятными воздействиями, детской травматизацией и стрессом, и которые, по данным систематических обзоров, могут выступать биомаркерами того, как ранние условия среды «перепрошивают» серотонинергическую регуляцию на годы вперёд, тем самым влияя на базовую терпимость к неопределённости и на то, насколько легко мозг переходит от реактивности к восстановлению, а без такого восстановления юмор как безопасная игра смыслов оказывается нейрофизиологически менее доступным.
Если транспортёр задаёт один слой серотониновой динамики, то ещё один слой задаёт синтез серотонина в центральной нервной системе, где выделяют ген TPH2, кодирующий триптофангидроксилазу два, и вариативность TPH2, включая часто исследуемые варианты вроде rs4570625, связывали с особенностями реактивности амигдалы на эмоционально значимые стимулы и с характеристиками привыкания или его нарушения, что для нашей темы принципиально, поскольку амигдала является не «центром страха», а узлом приоритизации значимости, и если амигдальная реактивность легко и устойчиво активируется неожиданностью, то окно для спокойной когнитивной переинтерпретации, которая нужна для юмора, сужается, тогда как при более благоприятной конфигурации серотонинергической регуляции амигдала быстрее отдаёт инициативу префронтальным контурам, позволяя удержать двусмысленность без обвала в тревогу.
Следующий ключевой серотониновый узел связан с геном HTR1A, который кодирует 5-HT1A-рецептор, и в этой области часто обсуждают функциональный полиморфизм промотора C(−1019)G, известный как rs6295, причём исследования показывали его связь с индивидуальными различиями в амигдальной реактивности и тревожных чертах, а также обсуждали механизмы транскрипционной регуляции рецептора, что в нашем контексте удобно понимать как ещё один способ смещения порога, при котором неожиданность перестаёт быть нейтральной и становится эмоционально «дорогой», а когда это происходит, мозг начинает предпочитать быстрые закрывающие интерпретации вместо того, чтобы позволить себе комический поворот, который почти всегда требует выдержать конфликт значений хотя бы короткое время.
На этом фоне становится понятно, что регуляция торможения и префронтального контроля является не дополнительным украшением, а тем уровнем, где дофаминовая мотивация обновления и серотониновая способность к восстановлению собираются в реальную когнитивную операцию, а именно в способность остановить автоматическую интерпретацию, удержать конкурирующие смыслы, управлять конфликтом и выполнить переключение рамки, которое по сути и составляет сердцевину понимания шутки, особенно той, которая построена на двусмысленности, подмене контекста, неожиданной причинности или смене социальной перспективы.
Здесь вновь появляется COMT, но уже не как «дофамин», а как один из биологических факторов, влияющих на качество префронтальной регуляции, поскольку префронтальный дофамин определяет, насколько эффективно дорсолатеральная префронтальная кора и передняя поясная кора поддерживают рабочее правило, подавляют нерелевантные ответы и при этом сохраняют способность к переключению, и именно поэтому одни конфигурации легче ведут к когнитивной ригидности, когда мир должен оставаться однозначным, а ошибка предсказания ощущается как нарушение контроля, тогда как другие конфигурации дают больше пространства для гибкости, при которой неожиданный поворот может быть воспринят как игра, а не как угроза.
Отдельно в контуре торможения и эмоционально-когнитивного контроля важен ген MAOA, кодирующий моноаминоксидазу A, который участвует в метаболизме моноаминов, и для которого описывали вариации, в том числе uVNTR в промоторной области, связываемые с различиями в кортико-лимбической связности, включая функциональную связь амигдалы с вентромедиальной префронтальной корой и передней поясной корой, что принципиально для нашей темы, поскольку шутка, особенно социальная и самоироническая, требует одновременного удержания эмоционального сигнала и его когнитивного перерасчёта, а значит, требует корректной топ-даун регуляции амигдалы со стороны префронтальных узлов, и именно в таких работах появляется нейрофизиологическая возможность объяснять, почему при одной конфигурации связности неожиданность легче «обнуляется» и становится смешной, а при другой конфигурации она остаётся эмоционально заряженной и не даёт переключить рамку.
Наконец, поскольку префронтальный контроль и устойчивость к неопределённости формируются не в вакууме, а в процессе развития, обучения и пластических перестроек, необходимо включить в рассказ и BDNF, прежде всего наиболее известный вариант Val66Met, который влияет на активностно-зависимую секрецию BDNF и ассоциируется с различиями в памяти и функциях гиппокампа, а также с более общими параметрами пластичности, при этом метааналитическая литература по когнитивным фенотипам подчёркивает, что прямые поведенческие ассоциации не всегда устойчивы и могут быть малы, что, однако, никак не отменяет полезности механистической интерпретации, согласно которой вариативность BDNF может модифицировать то, насколько эффективно опыт, в том числе опыт безопасной игры, социального смеха, освоения иронии и позднего формирования самоиронии как способа переживать внутренние противоречия без саморазрушения, «впечатывается» в кортико-лимбические и кортико-стриатальные сети, и тем самым определяет, насколько быстро у человека закрепляются стратегии, при которых ошибка предсказания перестаёт быть угрозой и превращается в ресурс для гибкого обновления модели мира.
Если теперь собрать все перечисленные гены и механизмы в единую сетевую картину, то наиболее правдоподобный нейрофизиологический рассказ о формировании чувства юмора будет выглядеть как история о том, как через взаимодействие дофаминовой системы среднего мозга и стриатума, серотонинергической регуляции реактивности и восстановления, а также префронтального контроля и кортико-лимбической связности формируется способность выдерживать и продуктивно использовать кратковременную неопределённость, не превращая её в угрозу, и как именно эта способность затем, будучи многократно тренируемой в конкретной среде, приводит к тому, что неожиданность начинает маркироваться не как опасность, а как приглашение к переинтерпретации, и далее к тому, что смена рамки воспринимается как удовольствие, то есть как положительная ошибка предсказания, хотя сама по себе структура шутки зачастую не содержит никакой «награды» в бытовом смысле, а содержит лишь информационный поворот, который мозг, если он может себе это позволить, награждает как успешное обновление модели.
В этом месте надо сделать ещё один шаг, который связывает генетику с сетями не декларативно, а операционально, поскольку чувство юмора в реальном мозге почти всегда является результатом координации как минимум трёх крупных функциональных ансамблей, среди которых можно выделить сеть значимости, которая включает амигдалу, островковую кору и переднюю поясную кору и отвечает за то, что именно мозг считает срочным и важным, сеть исполнительного контроля, которая включает дорсолатеральную префронтальную кору, переднюю поясную кору и связанные подкорковые узлы и обеспечивает торможение автоматических интерпретаций и переключение правил, а также сеть саморефлексии и контекстной симуляции, которую часто связывают с режимом по умолчанию, поскольку именно она позволяет строить модели намерений, перспектив, социальных сценариев и внутреннего диалога, БЕЗ ЧЕГО НЕВОЗМОЖНЫ НИ СЛОЖНАЯ ИРОНИЯ, НИ САМОИРОНИЯ, НИ ТОТ ВИД ЮМОРА, КОТОРЫЙ ДЕРЖИТСЯ НА ТОМ, ЧТО СУБЪЕКТ ОДНОВРЕМЕННО ВИДИТ СЕБЯ ИЗНУТРИ И КАК БЫ СО СТОРОНЫ.
Дофаминовые полиморфизмы и связанные с ними контуры, включая DRD4 VNTR, варианты в DRD2 и ANKK1, а также SLC6A3 DAT1 VNTR, в этой схеме можно понимать как факторы, которые смещают энергетический профиль обновления и «вознаграждаемость» новизны, то есть вероятность того, что когнитивный конфликт будет восприниматься как интересный, а не как неприятный, при том что COMT Val158Met встраивается как регулятор префронтального баланса между удержанием и переключением, который определяет, сможет ли субъект вовремя остановить буквальное прочтение и допустить альтернативу, тогда как серотониновые регуляторы, включая SLC6A4 5-HTTLPR и более широкий слой эпигенетической настройки SLC6A4-метилирования, а также TPH2 и HTR1A rs6295, определяют, насколько быстро амигдала и связанная сеть значимости отпускают эмоциональную «срочность», не затапливая систему тревогой и не вынуждая её закрывать двусмысленность силовым образом, а MAOA-uVNTR добавляет к этому индивидуальные различия в кортико-лимбической связности, то есть в том, как устроен канал между амигдалой и вентромедиальной префронтальной корой, который критически важен для регуляции аффекта и социального смысла, и, наконец, BDNF Val66Met задаёт пластический коэффициент того, насколько эти стратегии в принципе закрепляются под влиянием опыта, начиная от детских сценариев безопасной игры и заканчивая взрослым освоением самоиронии как способа переживать внутренние противоречия без саморазрушения.
Если перенести эту схему на формирование самоиронии, то становится видно, что САМОИРОНИЯ ЯВЛЯЕТСЯ НЕ САМОУНИЧИЖЕНИЕМ, А СЛОЖНОЙ ОПЕРАЦИЕЙ, в которой сеть саморефлексии должна одновременно поддерживать устойчивое представление о себе и позволять временно сделать это представление объектом игры, сеть исполнительного контроля должна удержать конкурирующие интерпретации так, чтобы субъект не провалился в стыд или защитную агрессию, а сеть значимости должна снизить уровень угрозы до порога, при котором внутренний конфликт может быть переработан не через избегание, а через комическое переосмысление, и именно поэтому одни и те же структурные элементы шутки в разных нервных системах дают разный эффект, потому что для одного человека ошибка предсказания оказывается подарком обучения, а для другого она сразу становится сигналом опасности, хотя внешне оба столкнулись с одинаковой неожиданностью.
_________________
Я надеюсь, что те, кто осилил чтение 30 частей этого цикла почти всё понял и в этой части, а случайные посетители-читатели, наконец, отсеются, понимая, что комментировать станет сложнее))))) Кстати, а будут ли снова любители попросить "пруфы", а то могу ещё полкилометра текста со ссылками дописать 😂чтоб уже мало не показалось.

Ira Leon
12 тыс. — подписчики • 103 — подписки
Краткая информация
БИОГРАФИЯ
https://www.facebook.com/media/set/?set=a.4...14914814&type=3

Read: Аbout_details

Профиль · Модель

Работает в Senior Advisor

Училась в Школа 132 Киев, Академика Глушкова, 28

Училась в Massachusetts Institute of Technology (MIT)

Училась в Columbia University

Училась в Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко

Живет в г. Нью-Йорк

Из г. Киев

На Facebook с: Ноябрь 2011 г.
Раздел "Актуальное"
Collection
Фото
События из жизни
Конфиденциальность · Условия использования · Реклама · Рекламные предпочтения · Файлы cookie ·
Публикации
Прикрепленная публикация
Другие публикации
Альбом "Как растёт мозг и как он умирает"
Ira Leon
добавила новое фото.
7 ч.
·
Часть 31. МОЖНО ЛИ СМЕХ ВЫЗВАТЬ ФАРМАКОЛОГИЧЕСКИ? Я не просто так написала предыдущую часть со сложными подробностями, чтоб теперь объяснить простой биохакинг, как поднять «приятные» нейромедиаторы…и на чём основана смехотерапия. Сам по себе смех, независимо от его источника, практически всегда сопровождается активацией так называемых «положительных» нейромедиаторных и нейропептидных систем, и этот факт хорошо известен и экспериментально подтверждён.
Именно на этих физиологических эффектах основаны различные немедикаментозные терапевтические подходы, использующие смех как инструмент снижения напряжения, тревоги и психомоторной зажатости, включая так называемую смехотерапию, применяемую в психиатрической и психосоматической практике.
В подобных методиках смех используется не как проявление или восстановление чувства юмора, а как способ индуцированной аффективной разрядки и нейрохимического сдвига в сторону состояний, сопровождающихся субъективным облегчением, снижением уровня внутреннего напряжения и временным ослаблением патологической фиксации на угрожающих или ригидных интерпретациях. Их эффективность не предполагает ни наличия, ни восстановления когнитивной операции переинтерпретации, поскольку терапевтический эффект достигается за счёт регуляции состояния, а не за счёт работы со смыслом.
При смехе в первую очередь активируется дофаминергическая система, преимущественно в мезолимбических контурах, включая вентральный стриатум и связанные структуры. Дофамин в данном контексте отражает фиксацию положительного сдвига состояния, связанного с неожиданностью, снижением напряжения или субъективным ощущением новизны, но не понимание комического и не когнитивную переинтерпретацию ситуации. Он выступает как универсальный маркер «что-то изменилось в лучшую сторону» и потому одинаково выделяется как при удачно разрешённой шутке, так и при бессодержательном веселье, эйфории или фармакологически индуцированном смехе, не кодируя при этом смысл произошедшего.
Одновременно со смехом практически неизбежно активируется эндогенная опиоидная система за счёт высвобождения эндорфинов и энкефалинов. Эти вещества обеспечивают снижение субъективного напряжения, уменьшение болевой чувствительности, телесное расслабление и ощущение комфорта. С эволюционной точки зрения опиоидная активация при смехе связана с механизмами социальной разрядки и сигнализации безопасности, однако принципиально важно, что опиоиды не участвуют в обработке когнитивного содержания и не различают, возник ли смех в результате интеллектуальной операции или в результате аффективной утечки. Их функция заключается в подкреплении состояния разрядки, а не в формировании смысла.
Серотонинергическая система участвует в процессе смеха фоново, прежде всего через снижение реактивности амигдалы и стабилизацию эмоционального состояния. Серотонин не инициирует смех и не определяет, что именно будет воспринято как смешное, однако он способствует переходу системы из режима угрозы в режим относительной безопасности, благодаря чему смех становится переносимым и не сопровождается тревожным или дезорганизующим эффектом. В этом смысле серотонин выступает как регулятор допустимости состояния, а не как его содержательный источник.
В условиях социального смеха, особенно совместного или синхронного, часто наблюдается активация окситоцинергической системы, усиливающей чувство принадлежности, доверия и межличностной координации. Окситоцин при этом не влияет на когнитивную сложность юмора и не повышает способность к иронии или самоиронии, а лишь снижает восприятие социальной угрозы и усиливает социальное склеивание, сопровождая как интеллектуальный юмор, так и примитивные формы коллективного веселья.
Норадренергическая система также вовлекается в процесс смеха, но в специфическом режиме кратковременного повышения бодрствования и внимания, связанного с неожиданным аффективным событием. Норадреналин обеспечивает мобилизацию и переключение, однако при смехе его активность, как правило, быстро снижается, если ситуация не требует дальнейшей когнитивной обработки. В случаях фармакологически индуцированного смеха этот баланс может нарушаться, что приводит к возбуждению без последующего смыслового разрешения.
Таким образом, при смехе действительно наблюдается активация дофаминергической, опиоидной, серотонинергической, а в ряде случаев окситоцинергической и норадренергической систем, однако все эти нейромедиаторы и нейропептиды выполняют сопровождающую и подкрепляющую функцию, отражая снижение напряжения, субъективное улучшение состояния и социальную безопасность.
Ни одна из этих систем не кодирует когнитивную операцию переинтерпретации, не обеспечивает удержание конфликта смыслов и не отвечает за смену рамки, лежащие в основе чувства юмора в строгом смысле.
Если рассматривать фармакологические условия, при которых смех становится более вероятным, то в самом общем виде можно выделить несколько классов воздействий. К ним относятся вещества, снижающие амигдальную и островковую реактивность и тем самым обесценивающие сигнал значимости и угрозы, вещества, ослабляющие топ-даун контроль со стороны префронтальной коры и приводящие к снижению критичности и росту спонтанных ассоциаций, средства, повышающие общую дофаминергическую или псевдодофаминергическую активацию, при которых любая флуктуация начинает сопровождаться субъективным ощущением новизны и вознаграждения, а также препараты, влияющие на системы торможения таким образом, что снижается точность селективного подавления нерелевантных реакций и смех возникает как моторная и аффективная «утечка».
Все эти классы воздействий действительно способны вызывать смех, зачастую более эффективно и предсказуемо, чем любые попытки целенаправленно повлиять на настроение в узком психиатрическом смысле. Однако именно здесь проходит принципиальная граница между фармакологически индуцированным смехом и тем, что в повседневном и культурном контексте называют чувством юмора.
Чувство юмора представляет собой не реакцию, а когнитивную операцию высокого порядка, требующую сохранности и согласованной работы нескольких функциональных систем. Для его возникновения необходимо обнаружение нарушения ожидания, отсутствие автоматической интерпретации этого нарушения как угрозы, удержание конкурирующих интерпретаций, переключение рамки и субъективное вознаграждение за сам факт успешного обновления модели мира. Смех в этом процессе является возможным, но не обязательным следствием, тогда как ключевым остаётся именно когнитивное разрешение конфликта и сопровождающее его ощущение интеллектуального «щелчка».
Фармакологические вмешательства, вызывающие смех, действуют принципиально иначе. Они не усиливают способность системы обнаруживать и разрешать когнитивные противоречия, а снижают саму необходимость в их разрешении, обесценивая ошибку предсказания или выводя её за пределы значимой обработки. В результате смех возникает до, а не после когнитивной операции, что делает его следствием упрощения обработки, а не её усложнения или углубления.
Поэтому при фармакологически индуцированном смехе обычно наблюдается снижение способности к восприятию сложного, многоуровневого юмора, иронии и особенно самоиронии, поскольку все эти формы требуют развитой метапозиции, устойчивого образа «я» и сохранной исполнительной регуляции. В таких состояниях человек может смеяться чаще, но хуже понимать тонкие шутки, хуже считывать контекст и хуже различать, над чем именно он смеётся, поскольку смех становится автономным аффективным событием, а не маркером когнитивной работы.
На этом фоне особенно отчётливо проявляется риск биохакинга, стремящегося редуцировать сложные психические функции к набору нейромедиаторных «ручек» и предполагающего, что усиление или ослабление одной системы способно воспроизвести целостный феномен. В случае смеха такая редукция особенно соблазнительна, поскольку эффект легко наблюдаем, социально заметен и субъективно интерпретируется как улучшение состояния, тогда как разрушение когнитивной структуры юмора остаётся незамеченным или рационализируется как расслабленность и спонтанность.
Опасность подобного подхода заключается не только в возможных нейробиологических побочных эффектах, но и в концептуальной подмене, при которой имитация функции начинает восприниматься как её восстановление. Смех без переинтерпретации, весёлость без когнитивной игры и эйфория без обновления модели мира создают иллюзию психического благополучия, тогда как в действительности сопровождаются снижением сложности мышления, обеднением внутреннего диалога и утратой тех механизмов, которые в долгосрочной перспективе обеспечивают адаптацию и психологическую устойчивость.
Таким образом, на вопрос о том, можно ли вызвать смех фармакологически, ответ оказывается утвердительным, тогда как на вопрос о том, можно ли таким образом восстановить чувство юмора, ответ остаётся отрицательным. Более того, попытки фармакологически заменить чувство юмора смехом не только не достигают заявленной цели, но и несут риск закрепления состояний, в которых когнитивная гибкость подменяется аффективной разрядкой, а сложная работа с противоречиями уступает место их обесцениванию.
Именно в этом и заключается ключевая ошибка биохакинга, пытающегося лечить архитектуру сознания через настройку отдельных нейрохимических параметров, игнорируя тот факт, что чувство юмора является эмерджентным свойством целостной и динамически согласованной нейронной системы.
_____________
А вот теперь перейдём к прикладной пользе этого текста. В клинической практике изменение чувства юмора нередко фиксируется раньше, чем выраженные нарушения памяти или повседневного функционирования. При этом наблюдается не утрата способности смеяться и не снижение настроения, а исчезновение иронии, рост буквальности, снижение терпимости к двусмысленности и утрата способности безопасно относиться к собственным ошибкам и противоречиям.
С диагностической точки зрения особенно важно, что чувство юмора относится к функциям, которые трудно маскировать. В отличие от многих когнитивных навыков, оно каждый раз требует актуальной сборки контекста, удержания альтернативных интерпретаций и гибкого переключения рамки.
Даже умеренное нарушение связности между ключевыми сетями делает эту операцию чрезмерно затратной или недоступной, в результате чего система начинает избегать двусмысленности как таковой.
В этом смысле исчезновение чувства юмора можно рассматривать как индикатор перехода когнитивной системы из режима обучения и обновления в режим защиты и экономии. При снижении ресурсов или нарушении координации система стремится минимизировать неопределённость, и юмор, как форма контролируемой неопределённости, оказывается одной из первых функций, от которых отказываются как от необязательных.
Принципиально важно, что фармакологическое улучшение аффективного фона, включая успешное снижение тревоги или депрессивной симптоматики, далеко не всегда сопровождается восстановлением чувства юмора. Это различие позволяет диагностически разграничивать состояния, при которых юмор был подавлен вторично, и состояния, при которых нарушена сама способность к когнитивной переинтерпретации.
В первом случае возможен возврат юмора по мере восстановления ресурса, во втором — утрата носит стойкий характер, несмотря на субъективное улучшение самочувствия.
С прогностической точки зрения устойчивое исчезновение чувства юмора, особенно в сочетании с нарастающей буквальностью мышления и снижением толерантности к неопределённости, является неблагоприятным признаком. Оно указывает на сужение пространства обучения и на закрепление защитных, ригидных стратегий интерпретации, что в долгосрочной перспективе повышает риск дальнейшей когнитивной деградации.
Таким образом, чувство юмора может рассматриваться как естественный «стресс-тест» когнитивной системы, проводимый в повседневном взаимодействии. Его утрата сигнализирует не о характере или возрасте, а о переходе системы к режиму снижения сложности обработки.
______________________
Как вести учёт своим наблюдениям за близкими:
1. Замечает ли человек нелепость или парадокс в бытовых ситуациях.
2. Улавливает ли он противоречия в словах или действиях других людей.
3. Понимает ли иронию без прямого указания на неё.
4. Способен ли отличить намеренную шутку от ошибки или буквального высказывания.
5. Может ли человек спокойно находиться в ситуации, где смысл неочевиден.
6. Не требует ли он немедленного «правильного» объяснения происходящего.
7. Не вызывает ли двусмысленность выраженного раздражения или тревоги.
8. Способен ли он отложить оценку ситуации, не закрывая её сразу.
9. Может ли человек изменить своё понимание ситуации после нового взгляда или объяснения.
10. Способен ли он увидеть альтернативное объяснение происходящего.
11. Понимает ли юмор, построенный на смене перспективы или роли.
12. Может ли признать, что первоначальная интерпретация была ошибочной, без защитной реакции.
13. Может ли человек смеяться над собственными ошибками или неловкими ситуациями.
14. Не воспринимает ли шутки о себе как угрозу, унижение или нападение.
15. Способен ли дистанцироваться от ситуации, в которой оказался, хотя бы временно.
16. Может ли он увидеть себя «со стороны» без утраты устойчивости самооценки.
17. Способен ли человек подхватывать юмор других людей в живом общении.
18. Понимает ли он, когда шутка уместна, а когда нет.
19. Отличает ли доброжелательный юмор от скрытой агрессии или насмешки.
20. Использует ли юмор для разрядки и понимания ситуации, а не преимущественно для защиты или нападения.
********
ВНИМАНИЕ!!! ОЦЕНКА ПРОВОДИТСЯ НЕ ПО СУММАРНОМУ БАЛЛУ, А ПО ДИНАМИКЕ ИЗМЕНЕНИЙ СО ВРЕМЕНЕМ.
0 — никогда / полностью утрачено
1 — редко / с заметным усилием
2 — часто / без выраженного напряжения
3 — стабильно / автоматически
Равномерно высокие оценки во всех блоках указывают на сохранную когнитивную гибкость и способность к юмору как интегральной функции.
Чтоб не специалистам было яснее, я обрисую профили в их чистом виде (это не всегда так на практике)
АФФЕКТИВНЫЕ РАССТРОЙСТВА (ДЕПРЕССИЯ)
Чаще снижены показатели в блоках переносимости двусмысленности и гибкости интерпретации при относительной сохранности обнаружения несоответствий и социального контекста. Возможна положительная динамика при восстановлении ресурса.
ХРОНИЧЕСКАЯ ТРЕВОГА
Характерно снижение переносимости двусмысленности при сохранной способности к обнаружению и интерпретации юмора.
РАННЯЯ НЕЙРОДЕГЕНЕРАЦИЯ ИЛИ СОСУДИСТЫЕ ПРОЦЕССЫ
Раннее и выраженное снижение показателей в блоках гибкости интерпретации и самоиронии при относительной сохранности настроения и базовой социальной реактивности.
ФАРМАКОЛОГИЧЕСКИ ИНДУЦИРОВАННОЕ ВЕСЕЛЬЕ ИЛИ ЭЙФОРИЯ
Может наблюдаться сохранность или повышение показателей обнаружения несоответствий и социального юмора при снижении самоиронии и метапозиции.
*******
На всякий случай, очередной дисклеймер. Данный опросник не является диагностическим инструментом в строгом психометрическом смысле и не заменяет нейропсихологическое обследование. Его ценность заключается в качественной оценке доступности когнитивной операции работы с неопределённостью и в возможности отслеживать изменения во времени, особенно на ранних этапах нарушений, когда стандартные тесты могут оставаться в пределах нормы.
__________________
Как это используется.
Кейс 1. Депрессивное расстройство у молодого взрослого
Женщина, 32 года. Жалобы на апатию, утомляемость, «мир стал плоским». Жалоб на память нет. Антидепрессанты в начале терапии.
Профиль ответов
Блок 1. Обнаружение несоответствия — 2.5
Блок 2. Переносимость двусмысленности — 1.0
Блок 3. Гибкость интерпретации — 1.5
Блок 4. Самоирония и метапозиция — 1.0
Блок 5. Социальный контекст юмора — 2.0
Как это выглядит в жизни
Она понимает шутки, замечает иронию, может рассмеяться, если шутка очевидна. Однако двусмысленные ситуации вызывают внутреннее напряжение, появляется желание «прояснить», закрыть смысл. Самоирония снижена: шутки о себе воспринимаются болезненно. В динамике, по мере выхода из депрессии, первыми растут блоки 2 и 4.
Интерпретация
Юмор подавлен вторично из-за снижения ресурса. Архитектура сохранна, прогноз благоприятный.
*********
Кейс 2. Хроническая тревога без депрессии
Мужчина, 41 год. Высокофункциональный, жалобы на раздражительность, нетерпимость к «неясности», конфликтность.
Профиль ответов
Блок 1 — 2.5
Блок 2 — 0.5
Блок 3 — 2.0
Блок 4 — 1.5
Блок 5 — 2.0
Как это выглядит в жизни
Иронию понимает, шутки улавливает, может быть остроумен. Однако любая двусмысленность вызывает напряжение и потребность немедленно определить «кто прав». Юмор есть, но он часто жёсткий, с оттенком контроля. Самоирония возможна, но нестабильна.
Интерпретация
Ключевая проблема — переносимость неопределённости, а не когнитивная деградация. Юмор сохранён, но используется как инструмент контроля.
****************
Кейс 3. Ранние нейродегенеративные изменения
Женщина, 68 лет. Родственники отмечают, что «стала другой», хотя память формально сохранна. Настроение ровное.
Профиль ответов
Блок 1 — 2.0
Блок 2 — 1.5
Блок 3 — 0.5
Блок 4 — 0.0
Блок 5 — 1.5
Как это выглядит в жизни
Замечает отдельные нелепости, может улыбнуться, но не удерживает сложный юмор. Ирония часто понимается буквально. Самоирония отсутствует полностью, шутки о себе воспринимаются как непонимание или обида. Часто говорит «я не понимаю, почему это смешно».
Интерпретация
Критично раннее падение блоков 3 и 4 при относительно сохранных базовых реакциях. Это профиль нарушения архитектуры, а не аффекта. Неблагоприятный прогностический признак.
********
Кейс 4. Фармакологически индуцированное веселье
Мужчина, 27 лет. Регулярное употребление каннабиноидов. Сам сообщает, что «стал веселее».
Профиль ответов:
Блок 1 — 2.5
Блок 2 — 2.5
Блок 3 — 1.0
Блок 4 — 0.5
Блок 5 — 2.5
Как это выглядит в жизни
Часто смеётся, легко включается в коллективное веселье, ощущает всё как «забавное». При этом плохо понимает сложные шутки, теряет иронию и особенно самоиронию, не различает, над чем именно смеётся. Смех возникает до осмысления.
Интерпретация
Смех есть, чувство юмора как когнитивная функция — снижено. Типичный профиль подмены функции её имитацией.
______________
Что видно сразу при сравнении:
ДЕПРЕССИЯ: падает переносимость и самоирония, но возможна обратимость.
ТРЕВОГА: провал в двусмысленности при сохранной структуре юмора.
НЕЙРОДЕГЕНЕРАЦИЯ: раннее исчезновение гибкости и метапозиции.
ФАРМАКОЛОГИЧЕСКОЕ ВЕСЕЛЬЕ: высокий смех при низкой когнитивной глубине.

Люблю интересные комментарии, по которым, собственно, и пишется весь этот цикл, задавая направление следующим публикаций. В комментарии было сказано, что возможно, люди, верящие в Бога лучше защищены от деменции. Что может быть более актуальным в Рождество, чем желание проверить статистику и исследования, и выяснить, а действительно ли ВЕРА даёт НАДЕЖДУ. Проверьте себя, как вы ответили на этот вопрос.
Статистики, связывающие религиозную вовлечённость с меньшей распространённостью деменции, часто преподносятся как доказательство «защитного эффекта» социальной или духовной жизни. На первый взгляд картина выглядит статистически убедительно, в ней люди, регулярно посещающие религиозные службы, реже получают диагноз деменции и дольше сохраняют функциональность, но всё это лишь до тех пор, пока не начинаешь вникать в методы подобных исследований.
Религиозные и иные тесно связанные общины обладают системными особенностями, которые влияют не на течение болезни, а на момент её распознавания. В таких средах когнитивные ошибки дольше считаются «нормальными»: забывчивость, повторяемость, странности поведения списываются на возраст, усталость, характер. Ошибки чаще компенсируются окружающими, которые за человека договаривают, подсказывают, направляют. Само снижение когнитивной гибкости меньше стигматизируется и реже становится поводом для медицинского обращения.
Кроме того, религиозная жизнь обычно структурирована, в ней есть повторяющиеся ритуалы, знакомые тексты, предсказуемые социальные роли. Такая среда идеально подходит для маскировки когнитивного снижения, но не для его предотвращения. Человек может долго функционировать в знакомом шаблоне, оставаясь при этом уже в стадии выраженного нейродегенеративного процесса.
В результате возникает эффект, который легко принять за «защиту» поскольку диагноз ставится позже, а на момент постановки часто обнаруживается уже значительная патология. Пациенты с высоким когнитивным резервом нередко демонстрируют резкий клинический обвал сразу после диагностики — именно потому, что резерв долго скрывал масштаб повреждений.
Иными словами, религиозная или общинная вовлечённость смещает точку видимости болезни, но не влияет на саму болезнь. Это диагностический сдвиг, а не нейропротекция.
ТАК ПОЧЕМУ ЖЕ МИФ О «СОЦИАЛЬНОЙ ПРОФИЛАКТИКЕ ДЕМЕНЦИИ» ТАК ЖИВУЧ? Он продолжает воспроизводиться в рекомендациях, популярных статьях и публичных выступлениях, и ответ лежит в правилах публичного дискурса.
Во-первых, это этически комфортная гипотеза. Она предлагает простую, морально одобряемую формулу: будь активным, общайся, участвуй ... и избежишь болезни. Такая идея снижает тревогу и создаёт иллюзию управляемости процесса, который на самом деле почти полностью от человека не зависит.
Во-вторых, она идеально вписывается в public health-нарратив. Социальную активность легко рекомендовать: она бесплатна, не требует фармакологии, не несёт юридических рисков и хорошо смотрится в отчётах. Никто не обязан доказывать её эффективность на уровне молекулярных механизмов — достаточно корреляций и благих намерений.
В-третьих, здесь происходит системная путаница между когнитивным резервом и профилактикой. Резерв позволяет дольше сохранять внешнюю функциональность, но не замедляет нейродегенерацию. На уровне массовой коммуникации эта разница почти всегда стирается, потому что она плохо «продаётся» и требует сложных объяснений.
И наконец, этот миф практически нефальсифицируем. Если у социально активного человека развивается деменция, всегда можно сказать, что он «недостаточно» активно общался, недостаточно рано начал или делал это «неправильно». Такая логика не допускает опровержения и потому чрезвычайно устойчива.
Цена этой устойчивости высока, поскольку подобные рекомендации создают ложное чувство контроля, усиливают чувство вины у пациентов и их близких и смещают фокус с реальных биологических процессов на поведенческую мораль.
Я наблюдаю людей старше 70 лет большими группами и много лет, поэтому без труда вижу, где выводы исследований и выступления в СМИ жонглируют удобными лозунгами.
Почти все популярные рекомендации исходят из неявного предположения, что, если социальная изоляция статистически связана с деменцией, значит, именно изоляция повышает риск её развития. Это предположение интуитивно удобно, но логически неверно.
Нейродегенеративные заболевания не начинаются внезапно. По современным данным, патологический процесс запускается за 10–20 лет до клинического диагноза. На этом этапе человек формально ещё «здоров», но его мозг уже работает иначе.
Одни из самых ранних изменений затрагивают не память, а инициативу, мотивацию и переносимость когнитивной нагрузки. Возникает не утрата способности, а утрата желания при внешне сохранённой компетентности.
В этом контексте социальное отстранение — ожидаемая и логичная адаптация. Поэтому наблюдаемая связь между деменцией и изоляцией почти всегда читается в неверном направлении, потому что НЕ ИЗОЛЯЦИЯ ПРИВОДИТ К ДЕМЕНЦИИ, А ДЕМЕНЦИЯ — К ИЗОЛЯЦИИ.
Основная методологическая проблема большинства работ заключается во временном окне наблюдения. Социальную активность обычно измеряют за 3–5 лет до постановки диагноза.
С точки зрения нейробиологии это уже поздний этап, когда у многих присутствуют продромальные когнитивные изменения, апатия, тревожность, снижение скорости обработки информации и исполнительные дефициты. Именно они и ведут к сокращению социальной активности.
Когда в дизайн вводят более жёсткие ограничения и используют лаг-анализ с большим временным сдвигом, «защитный эффект» социальной активности резко ослабевает или исчезает. Это классический признак обратной причинности, а не профилактического воздействия.
Если бы социальная активность действительно предотвращала деменцию, это должно было бы проявляться на уровне биологических маркеров — амилоида, тау, скорости атрофии. Однако воспроизводимого влияния на эти параметры не показано. Фиксируются лишь косвенные эффекты через депрессию, общее самочувствие или сопутствующую физическую активность. ОТСУТСТВИЕ ДОЗОЗАВИСИМОСТИ И БИОМАРКЕРНЫХ ПОДТВЕРЖДЕНИЙ ДЕЛАЕТ ГИПОТЕЗУ СОЦИАЛЬНОЙ ПРОФИЛАКТИКИ БИОЛОГИЧЕСКИ НЕСОСТОЯТЕЛЬНОЙ.
*****
РАЗВЕ СОЦИАЛЬНАЯ АКТИВНОСТЬ НЕ ПОЛЕЗНА ДЛЯ МОЗГА В ЦЕЛОМ? Полезна для качества жизни, настроения и адаптации, профилактики депрессии, но не деменции.
____________________
Желающие могут лично проверить исследования на эту тему, их гораздо больше, чем я перечислю
Fratiglioni L. et al., 2000 Influence of social network on occurrence of dementia: a community-based longitudinal study в The Lancet
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/10776744/
В когорте пожилых людей показана ассоциация между бедной социальной сетью и более высоким риском деменции. Социальная активность измерялась незадолго до постановки диагноза. Продромальные когнитивные и мотивационные изменения не контролировались. Исследование не различает, является ли социальная изоляция причиной или ранним симптомом деменции.
*******
Bassuk S.S. et al., 1999 Social disengagement and incident cognitive decline in community-dwelling elderly persons в Annals of Internal Medicine
https://www.acpjournals.org/.../0003-4819-131-3-199908030...
Показана связь между социальной невовлечённостью и когнитивным снижением. Когнитивный статус участников уже различался на старте. Социальная disengagement интерпретируется как фактор риска, хотя по данным дизайна она с высокой вероятностью отражает уже начавшееся снижение.
******
Bennett D.A. et al., 2006 Participation in cognitively stimulating activities and cognitive decline in Alzheimer disease в Neurology
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/11851541/
Участие в когнитивно стимулирующих активностях связано с более медленным клиническим снижением. В той же когорте (Religious Orders Study) последующие патоморфологические работы показали одинаковую степень амилоидной и тау-патологии независимо от уровня активности. Речь идёт о когнитивном резерве, а не о профилактике заболевания.
*******
Kuiper J.S. et al., 2015Social relationships and risk of dementia: a systematic review and meta-analysis в Ageing Research Reviews
https://www.sciencedirect.com/.../pii/S1568163714001287
Метанализ наблюдательных исследований, демонстрирующий корреляции между социальной изоляцией и деменцией. Авторы прямо указывают на высокий риск обратной причинности и гетерогенность дизайнов. Причинно-следственная связь не установлена.
*******
Aartsen M.J. et al., 2002 Activity in older adults: cause or consequence of cognitive functioning? В Journal of Gerontology: Psychological Sciences
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/11867663/
ПРОДОЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ПОКАЗЫВАЕТ, ЧТО СНИЖЕНИЕ АКТИВНОСТИ ЧАЩЕ СЛЕДУЕТ ЗА КОГНИТИВНЫМ СНИЖЕНИЕМ, А НЕ ПРЕДШЕСТВУЕТ ЕМУ. АВТОРЫ ПРЯМО ФОРМУЛИРУЮТ ВЫВОД О ТОМ, ЧТО АКТИВНОСТЬ ЯВЛЯЕТСЯ СЛЕДСТВИЕМ КОГНИТИВНОГО СОСТОЯНИЯ.
*******
Sutin A.R. et al., 2018 Social engagement and dementia risk: the role of personality and reverse causality в Journal of Gerontology: Psychological Sciences
При учёте личностных черт и ранних когнитивных изменений связь между социальной активностью и риском деменции существенно ослабевает. Авторы делают вывод о значительной роли обратной причинности.
*******
ОЧЕНЬ РЕКОМЕНДУЮ ВЗГЛЯНУТЬ НА ЭТИ
Amieva H. et al., 2014 Compensatory mechanisms in higher-educated subjects with Alzheimer’s disease Brain
https://www.sciencedirect.com/science/artic...568163714001287
Люди с высоким уровнем образования и когнитивного резерва демонстрируют более позднюю клиническую манифестацию болезни Альцгеймера, но при этом имеют более выраженную нейродегенерацию на момент диагностики. Резерв маскирует симптомы, не снижая патологию.
*******
Stern Y. et al., 2019 Whitepaper on reserve, resilience, and protective factors Alzheimer’s & Dementia
https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/30222945/
Консенсусный документ. Чётко разграничивает понятия когнитивного резерва и профилактики. Прямо указано, что резерв не эквивалентен снижению нейродегенеративного процесса.
********
Wilson R.S. et al., 2013 Cognitive activity, cognitive decline, and incidence of Alzheimer disease в Neurology
https://n.neurology.org/content/81/4/314
Когнитивная активность связана с клиническим течением, но не демонстрирует влияния на амилоидную или тау-патологию. Авторы интерпретируют эффект через резерв и компенсацию, а не через замедление болезни.

(попробую развеять «бабушкины сказки») и надеюсь, сейчас все, кто старше 45 точно себя узнают в описании. За одно, всем станет ясно, почему я, прежде чем озвучить даже то, что я прекрасно знаю, всегда снова проверяю и сверяю источники и провожу коррекцию по мере необходимости. С появлением чатботов, подобная работа невероятно ускорилась, что позволяет мне писать довольно длинные тексты, за каждым абзацам которых, стоят десятки научных исследований. Я даю чатботу тезисный план и прошу проверить каждый пункт на наличие опровержений, сомнений или появления новых концептов. А вот о том, почему мы склонны неверно «запоминать» и воспроизводить не то, что на самом деле кем-то говорилось, я попробую пояснить, поскольку вижу тренд в комментариях под своими публикациями.
С возрастом человек нередко производит впечатление более уверенного, цельного и внутренне собранного. Его речь становится увереннее, суждения — более категоричны, а сомнения вообще становятся редкостью. Такое состояние обычно воспринимается как естественный результат накопленного опыта и трактуется как проявление жизненной мудрости, в которой знания, интуиция и понимание мира наконец складываются в устойчивую и непротиворечивую картину. Однако данные нейробиологии памяти и обучения позволяют увидеть за этим феноменом иной, гораздо менее очевидный механизм.
Человеческая память не представляет собой хранилище, в котором события сохраняются в неизменном виде и извлекаются по запросу. Каждый акт воспоминания запускает процесс реконструкции, в ходе которого прошлое собирается заново из отдельных фрагментов, смысловых связей, эмоциональных оценок и уже существующих объяснительных моделей.
В этом процессе неизбежно происходит перезапись, в результате которой новая версия события постепенно вытесняет предыдущую. Именно поэтому память со временем всё меньше напоминает архив фактов и всё больше превращается в источник связных нарративов, устойчивых, но не обязательно точных.
С возрастом в этой системе происходит тонкий, но принципиальный сдвиг. Мозг начинает менее чувствительно реагировать на расхождения между тем, как событие действительно происходило, и тем, как оно встроено в уже существующую модель мира. Ошибка перестаёт восприниматься как сигнал, требующий немедленного обновления.
Этот процесс не связан напрямую со снижением интеллекта или способности рассуждать. Напротив, когнитивные функции могут оставаться высокими, а логическое мышление — сохранным. Меняется не способность анализировать, а готовность всей системы инвестировать ресурсы в пересборку уже работающих объяснений.
По мере накопления жизненного опыта мозг всё чаще предпочитает сохранять смысловую целостность вместо точности деталей. Фактические элементы воспоминаний постепенно стираются, тогда как интерпретации, выводы и объяснения закрепляются и усиливаются. Человек начинает помнить не столько само событие, сколько ту версию, которую он однажды для себя сформулировал, сначала проговорив её другим, а затем многократно повторив самому себе. Со временем эта версия становится всё более логичной, внутренне согласованной и эмоционально уравновешенной, что и создаёт ощущение уверенности.
*******
На мой взгляд, самое лучший публичный рассказ экспертов прозвучал в рамках Мирового фестиваля науки пару лет назад, все давние читатели помнят обсуждение, а вот новых я приглашаю посмотреть эту видеозапись «Memory: The Hidden Pathways That Make Us Human») https://www.youtube.com/watch?v=VzxI8Xjx1iw&t=2749s
Oliver Baumann — психолог, ассистент‑профессор School of Psychology, Bond University.
Timothy Bredy — нейробиолог, профессор когнитивной нейроэпигенетики в Queensland Brain Institute.
Veronica O’Keane — психиатр и нейробиолог, профессор и консультант‑психиатр Trinity College Dublin.
Gail Robinson — клинический нейропсихолог, директор программы клинической нейропсихологии University of Queensland.
******
Дальнейшее я пишу, исходя из того, что все смотрели\ читали\ знают феномен перезаписи памяти после каждого вспоминания... в итоге не остаётся ничего общего с начальной картиной, за то, укрепляется уверенность в истинности воспоминания.
Она возникает в результате уменьшения числа конкурирующих интерпретаций. Когда в памяти перестают сосуществовать альтернативные версии происходившего, когда сомнение больше не активируется автоматически, субъективное ощущение правоты закономерно усиливается.
Модель мира становится стабильной, а стабильность начинает переживаться как знание. Человек всё реже испытывает необходимость проверять свои выводы, поскольку они уже встроены в устойчивую систему представлений.
Дополнительную роль в этом процессе играет снижение частоты реальных проверок ожиданий. Молодой мозг постоянно соотносит прогноз с результатом и остро реагирует на несоответствие между ними.
С возрастом такие проверки происходят реже, не потому что человек перестаёт замечать расхождения, а потому что они всё чаще признаются несущественными. С энергетической точки зрения оказывается выгоднее опираться на уже сформированные модели, чем постоянно пересобирать картину мира в ответ на новые данные.
В РЕЗУЛЬТАТЕ ПРОШЛЫЙ ОПЫТ НАЧИНАЕТ ВОСПРИНИМАТЬСЯ НЕ КАК РАБОЧАЯ ГИПОТЕЗА, А КАК ПОДТВЕРЖДЁННОЕ ЗНАНИЕ.
ИЗ ЭТОГО ВОЗНИКАЕТ ПАРАДОКСАЛЬНЫЙ ЭФФЕКТ, ПРИ КОТОРОМ УВЕРЕННОСТЬ ВОЗРАСТАЕТ ОДНОВРЕМЕННО СО СНИЖЕНИЕМ ТОЧНОСТИ. НАИБОЛЕЕ ИСКАЖЁННЫМИ НЕРЕДКО ОКАЗЫВАЮТСЯ ИМЕННО ТЕ ВОСПОМИНАНИЯ, В КОТОРЫХ ЧЕЛОВЕК НЕ ИСПЫТЫВАЕТ НИ МАЛЕЙШЕГО СОМНЕНИЯ.
Самые категоричные суждения часто опираются не на факты, а на давно устоявшиеся интерпретации, которые перестали подвергаться пересмотру. Со стороны такое состояние выглядит как зрелость мышления, глубина и спокойная убеждённость, однако в своей основе оно может отражать не приближение к истине, а прекращение её проверки.
Именно поэтому иллюзия жизненной мудрости оказывается столь устойчивой. Она хорошо маскируется под ясность рассуждений, логичность аргументации и эмоциональную согласованность. В ней отсутствуют внутренний конфликт и сомнение, но именно это отсутствие является не признаком завершённого познания, а следствием того, что альтернативные модели больше не рассматриваются.
В ТАКОМ КОНТЕКСТЕ ЖИЗНЕННАЯ МУДРОСТЬ ПЕРЕСТАЁТ БЫТЬ ГАРАНТИЕЙ ТОЧНОСТИ И ВСЁ ЧАЩЕ ОКАЗЫВАЕТСЯ ПОБОЧНЫМ ЭФФЕКТОМ СТАБИЛИЗАЦИИ МОДЕЛИ МИРА, КОТОРАЯ ПЕРЕСТАЛА ОБНОВЛЯТЬСЯ.
Несмотря на то, что нижеследующее утверждение ПОЧЕМУ ОПЫТ НЕ РАВЕН ОБУЧЕНИЮ уже самоочевидно, я всё-таки проговорю его снова.
Жизненный опыт часто воспринимается как синоним обучения, как доказательство того, что человек не просто прожил определённое количество лет, но и извлёк из них знания. Предполагается, что повторяющиеся ситуации автоматически приводят к уточнению модели мира, а накопленные события постепенно превращаются в понимание. Однако с точки зрения нейробиологии между опытом и обучением лежит принципиальное различие.
Опыт представляет собой факт проживания события, тогда как обучение требует изменения внутренней модели, которая используется для прогнозирования будущего. Событие может произойти, быть эмоционально окрашенным, запомненным и многократно воспроизведённым в памяти, не приводя при этом к пересборке ожиданий. В таком случае опыт фиксируется, но структура предсказаний остаётся прежней. Человек вспоминает, но не обновляет.
Обучение возможно лишь тогда, когда расхождение между ожиданием и результатом распознаётся как значимая ошибка. Именно это расхождение запускает процесс изменения модели. Если же событие удаётся интерпретировать в рамках уже существующих объяснений, даже ценой искажения деталей, необходимость в обучении исчезает. Мозг предпочитает сохранить целостность модели, а не её точность. Это подробнее разбиралось в части 29.
С возрастом и накоплением опыта такие интерпретации происходят всё легче. Прошлые объяснения начинают работать как фильтр, через который пропускаются новые события. Вместо того чтобы корректировать модель, мозг всё чаще адаптирует саму интерпретацию происходящего, подгоняя её под уже имеющуюся картину мира. В результате опыт накапливается, но обучение замедляется.
Это объясняет, почему человек может годами сталкиваться с одними и теми же последствиями своих решений и при этом не менять стратегию поведения. Опыт в таком случае превращается не в источник знания, а в подтверждение уже существующих убеждений. Прошлое используется не для уточнения будущих прогнозов, а для их оправдания.
Таким образом, опыт без обучения становится формой стабилизации, а не развития. Он усиливает уверенность, но не обязательно увеличивает точность. Именно поэтому количество прожитых лет и количество усвоенных изменений не находятся в прямой зависимости, а обучение остаётся процессом, который требует не времени, а готовности модели мира к пересборке.
ОТВЕЧАЮ НА ИЗВЕЧНЫЙ ВОПРОС В КОММЕНТАРИЯХ: ПОЧЕМУ МОТИВАЦИЯ ИСЧЕЗАЕТ ТАМ, ГДЕ ВСЁ УЖЕ ПОНЯТНО под другим углом.
Мотивацию принято связывать с интересом, силой воли или значимостью цели, однако в нейробиологическом смысле она возникает не из желания результата, а из неопределённости пути к нему. Мотивация появляется там, где исход не очевиден, где существует расхождение между ожиданием и реальностью и где модель мира ещё нуждается в уточнении. Когда же это расхождение исчезает, мотивация начинает угасать, даже если деятельность остаётся объективно полезной или социально одобряемой.
Если ситуация полностью предсказуема, мозг перестаёт рассматривать её как источник новой информации. Результат заранее известен, ошибки не ожидаются, а значит, нет сигнала, который требовал бы обновления внутренних моделей. В таком состоянии действие перестаёт быть исследованием и превращается в выполнение. Оно может быть привычным, отлаженным и даже успешным, но оно больше не запускает процессы обучения и не сопровождается субъективным ощущением вовлечённости.
С возрастом и накоплением опыта подобных полностью предсказуемых ситуаций становится всё больше. Человек заранее знает, чем закончится разговор, проект, конфликт или попытка что-то изменить. Эта предсказуемость воспринимается как реализм, зрелость или трезвый взгляд на вещи, но для мотивационной системы она означает отсутствие смысла вкладываться. Там, где всё уже понятно, нечего проверять, нечего уточнять и нечего открывать.
Важно отметить, что исчезновение мотивации в этом контексте не связано с ленью или истощением. Оно является следствием того, что деятельность перестаёт нести когнитивный риск. Мозг не «отказывается», он просто не видит причины тратить ресурсы. В этом смысле мотивация угасает не тогда, когда становится трудно, а тогда, когда становится слишком ясно.
Это потому, что люди нередко утрачивают интерес к областям, в которых они наиболее компетентны. Высокая предсказуемость успеха снижает внутренний стимул, а повторение уже освоенных сценариев перестаёт переживаться как движение. В результате человек может сохранять эффективность, но терять ощущение смысла, а активность — превращаться в механическое воспроизведение прошлого опыта.
Таким образом, мотивация оказывается тесно связанной не с целью как таковой, а с возможностью ошибки. Она питается неопределённостью, а не уверенностью. Там, где модель мира завершена и не требует пересборки, мотивация неизбежно уступает место стабильности. И именно эта стабильность, столь ценимая как признак зрелости, одновременно становится точкой, в которой развитие останавливается.
Ещё не зная ни о чём об этом, я буквально с юности на пике успеха карьеры резко выходила, меняя род деятельности на неродственный, который требовал изучения с нуля совершенно новой области знаний, в которой мне мало что пригождалось из старых … моё поведение повергало в ужас родню, друзей и т.д. потому как потом я проделывала точно тоже самое и в следующей)))).
Все мужья и работодатели жаловались на одну и туже проблему… все жили с ощущением, что я могу встать и выйти без сожалений и оглядки в совершенно любой, непредсказуемый для них, момент времени и у них нет никаких рычагов влияния, нет никаких «пряников» … для них это – зря потраченные вложения ресурсов, поскольку реального контроля над ситуаций они им не приносят.
По логике, и с учётом, что даже в большом городе и стране люди определённого круга друг друга знают, такое поведение должно было привести меня к смене стратегии и тактики, но оказалось, что несмотря на то, что все знают «какая я плохая», спрос не только не падает, но даже растёт)))). Потому что оказывается, и у них срабатывает желание рискнуть, найти себе приключения и получить стресс-тест для собственной системы, даже когда они знаю, чем дело кончится в финале)))).
Я напомню, что вы читаете часть 33, а первые части цикла находятся в публикациях от 17 ноября.

(и почему это чаще всего не “испорченный характер”, а смена режима работы мозга)? Есть странный феномен, когда у человека всё в порядке — дом, близкие, стол, планы, выходные, наконец, а внутри вдруг становится тише, чем хотелось бы, иногда даже пусто настолько, что появляется чувство вины - «как можно не радоваться, когда всё хорошо?» Так почему же ощущение пустоты усиливается именно в праздники, в момент, который должен “сам по себе” приносить радость? Объясню это не одной причиной, а тремя, которые работают одновременно, но обычно маскируют друг друга.
Первая причина связана с тем, что в праздники исчезает внешняя временная структура, на которую мозг опирается гораздо сильнее, чем нам обычно кажется. В обычные недели есть жёсткая решётка времени — утро и вечер, дорога, задачи, дедлайны, повторяющиеся роли, предсказуемая последовательность событий. Даже если эта структура утомляет или раздражает, она выполняет фундаментальную функцию: снижает неопределённость и избавляет мозг от необходимости каждый день заново конструировать способ прожить день.
Длинные выходные эту решётку снимают. Вдруг появляется слишком много вариантов, к примеру, когда вставать, что делать, куда идти, с кем встречаться, что читать, что смотреть, что «успеть» и что «не упустить». Свобода, которая в теории должна расслаблять, на практике начинает требовать ПОСТОЯННОГО ПРИНЯТИЯ РЕШЕНИЙ, и мозг, лишённый внешних опор, вынужден сам создавать структуру вместо того, чтобы пользоваться готовой.
Именно поэтому к третьему или четвёртому дню праздников у многих возникает не радость, а вялость, раздражение или странная усталость — не от отдыха, а от необходимости каждый день заново определять, как именно этот день должен быть прожит.
Вторая причина связана с исчезновением привычных маркеров завершения и полезности. В рабочем режиме мозг постоянно получает небольшие, но регулярные сигналы «движения вперёд»: сделал — закрыл, ответил — решил, поехал — вернулся, закончил — перешёл к следующему. Эти действия могут быть скучными, рутинными или напряжёнными, но они создают ощущение процесса и понятного результата.
В праздники эта система внешних оценок проваливается. Нет привычных завершений, нет измеримых итогов, нет ощущения, что день «удался», потому что критерии удачности размыты или отсутствуют.
И ТОГДА МОЗГ ПЕРЕКЛЮЧАЕТСЯ С ОЦЕНКИ ВНЕШНЕЙ ЭФФЕКТИВНОСТИ НА ОЦЕНКУ ВНУТРЕННЕГО СОСТОЯНИЯ. Человек начинает прислушиваться к себе, проверять, достаточно ли он радуется, правильно ли отдыхает, соответствует ли его настроение тому, каким оно «должно быть». Парадоксальным образом именно это постоянное самонаблюдение и усиливает ощущение пустоты, потому что переживание, которое пытаются зафиксировать и проверить, неизбежно ускользает.
Третья причина особенно заметна у людей думающих, привыкших жить в плотной причинно-следственной логике. В будни смысл встроен в саму ткань происходящего: стараюсь — продвигаюсь, решаю — двигаюсь, делаю — получаю результат.
Праздники устроены иначе. В них много действий «просто так», например, встречи, потому что принято, еда, потому что праздник, подарки, потому что дата, разговоры, потому что так положено. Это не плохо и не фальшиво само по себе, но для мозга, привыкшего опираться на объяснения и основания, такой режим может переживаться как когнитивная пустота.
Контекста становится много, а причинности — меньше, и если человек не конструирует смысл сознательно, возникает ощущение, что внешняя насыщенность не подкреплена внутренним основанием. Именно это и переживается как странная, трудно объяснимая пустота на фоне внешнего благополучия.
Если собрать эти три механизма вместе, становится понятно, почему ощущение пустоты в праздники так распространено и почему оно редко имеет отношение к «испорченному характеру» или неспособности радоваться. Чаще всего речь идёт о смене режима работы мозга, который одновременно теряет привычную структуру, лишается регулярных маркеров завершения и оказывается в пространстве, где смысл больше не встроен в действия автоматически.
В таком состоянии попытки заставить себя радоваться обычно только усиливают разрыв между ожиданием и переживанием. Иногда гораздо честнее признать, что праздники — это не только отдых, но и редкий момент, когда становится слышно то, что в обычные дни заглушается рутиной и задачами. И это не всегда приятно, но именно в этом и заключается их особенность.
Есть и другие не менее интересные причины, которые не все отмечают для себя, хотя сейчас себя узнают в описании. Праздники часто создают избыток впечатлений, которые не успевают быть присвоены как опыт. В обычной жизни события встроены в цепочки , в которых одно следует из другого, имеет продолжение, последствия, историю. В праздники впечатления оказываются изолированными, потому, что встречи не переходят в совместную деятельность, разговоры не ведут к решениям, эмоции не включаются в более длинный контекст.
В результате возникает парадоксальное ощущение, что событий было много, а опыта — мало. Это не эмоциональная пустота, а отсутствие связности, без которой переживания не складываются в нечто целое.
Отдельно стоит сказать о том, что попытки сознательно «правильно прожить праздник» почти всегда усиливают внутренний разрыв. Когда человек начинает следить за тем, соответствует ли его состояние ожидаемому уровню радости, внимание смещается с переживания на контроль. Праздник превращается в задачу, которую нужно выполнить, а любое отклонение от сценария начинает восприниматься как личная неудача. В результате вместо расслабления возникает дополнительное напряжение, и ощущение пустоты усиливается не вопреки усилиям, а именно из-за них.
В каком-то смысле ПРАЗДНИКИ КАК ЛАКМУС АРХИТЕКТУРЫ ЖИЗНИ, они выступают своеобразным тестом на то, чем на самом деле заполнена жизнь человека вне структуры, дедлайнов и обязательств. В обычные дни ощущение смысла часто поддерживается внешней организацией, скажем, задачами, необходимостью быть полезным, вовлечённостью в процессы, которые не оставляют времени на прямой контакт с вопросом «зачем».
Когда эта организация временно исчезает, становится видно, есть ли у жизни внутренняя связность, не зависящая от занятости. Пустота в таком случае оказывается не сбойным состоянием, а индикатором того, что значительная часть наполненности существовала за счёт формы, а не содержания. И именно праздники, убирая привычную рамку, делают это различие особенно отчётливым.
Кроме того, с возрастом меняется соотношение автоматических и осмысленных процессов в работе психики. В детстве и юности значительная часть переживаний возникает автоматически, эмоции легко запускаются внешними стимулами, события быстро окрашиваются в радость или интерес, а сама новизна происходящего создаёт ощущение наполненности без необходимости что-то дополнительно объяснять. Праздник в этом возрасте не требует внутренней работы, он просто случается и переживается.
По мере взросления эта автоматичность постепенно уменьшается. Опыт становится плотнее, ожидания — сложнее, а психика всё меньше реагирует на одни и те же стимулы одинаково. Радость перестаёт быть прямым следствием внешнего события и всё чаще зависит от того, насколько происходящее встроено в личный контекст, имеет продолжение или связано с внутренними смыслами. То, что раньше «работало само», теперь требует основания.
В этом смысле изменение переживания праздников это не регресс, а признак более зрелой психической организации. Праздник перестаёт быть источником эмоций сам по себе и становится пространством, в котором проверяется, есть ли у человека внутренние опоры, не зависящие от формы события.
Если такие опоры есть, праздник может переживаться спокойно, без восторга, но без пустоты. Если же их недостаточно или они не осознаны, отсутствие автоматической радости начинает восприниматься как потеря, хотя на самом деле речь идёт о смене режима работы, а не об утрате способности чувствовать.
Именно поэтому взрослый человек чаще сталкивается не с отсутствием радости, а с более сложным переживанием, в котором эмоции перестают быть мгновенным ответом на внешнее и требуют внутреннего согласования. Это делает праздники менее яркими, но потенциально более честными, потому что они перестают маскировать внутреннее состояние и всё чаще отражают реальное соотношение между внешней формой жизни и её внутренним содержанием.
То, что этот эффект усиливается с возрастом, связано не столько с утратой спонтанности, сколько с изменением порога новизны. По мере накопления опыта всё меньше состояний воспринимаются мозгом как действительно новые, и именно поэтому внешняя структура в обычной жизни начинает выполнять компенсаторную функцию, создавая ощущение движения там, где новизна уже не возникает сама по себе. Когда в праздники эта структура исчезает, пустота ощущается острее не потому, что человек стал менее чувствительным, а потому, что система, раньше поддерживавшая ощущение обновления, временно перестаёт работать.
******
А что у вас в праздники исчезает первым: ощущение движения, ощущение новизны или ощущение смысла?

исследования школьных достижений уже много лет показывают странную и на первый взгляд нелогичную картину: дети, которые относительно младше в своём классе, в среднем демонстрируют более низкие результаты на стандартизированных тестах и значительно чаще воспринимаются учителями как «слабее» — особенно в начальной школе.
Этот эффект неоднократно подтверждался на больших международных выборках. В частности, OECD, анализируя данные PISA, прямо указывает на устойчивую связь между месяцем рождения и школьными результатами, возникающую не из-за различий в способностях, а из-за правил набора в школу.
Если перевести это из языка статистики в календарь, картина становится ещё более неожиданной. В странах с жёсткой датой школьного cut-off дети, родившиеся сразу после этой даты, оказываются самыми старшими в классе, а родившиеся незадолго до следующего набора — самыми младшими. Формально они учатся в одном и том же классе, проходят одну и ту же программу и сдают одни и те же тесты. Но по факту разница в возрасте между ними может достигать почти года.
Именно здесь начинается то, что в исследованиях называют эффектом относительного возраста — relative age effect, или RAE. Он не про сам месяц рождения и не про «удачные» или «неудачные» даты. Он про положение ребёнка внутри одной и той же когорты, когда имеет значение, старше ли он относительно одноклассников или младше.
Статистика снова и снова показывает, что это положение систематически связано с оценками, результатами тестов, вероятностью попадания в углублённые программы и даже с тем, как часто ребёнку приписывают проблемы внимания или поведения.
На этом месте обычно возникает соблазн говорить о врождённых различиях или «скрытых талантах», но данные указывают совсем в другую сторону. Ключ здесь — во времени, а не в качестве.
В возрасте 5–7 лет разница в 6–10 месяцев — это не мелочь. Это другой уровень зрелости систем саморегуляции, внимания и контроля импульсов, связанных с фронто-стриарными контурами мозга. Более старший ребёнок в среднем дольше удерживает внимание, легче следует инструкциям и лучше переносит фрустрацию — не потому, что он способнее, а потому, что его нейросистемы просто успели пройти дальше по той же самой траектории развития.
Дальше вступает в игру механизм, который удобно описывать языком нейросетей, хотя он давно известен в социальной статистике. Ранний успех даёт положительное подкрепление: больше одобрения, выше ожидания, больше возможностей для практики.
Практика, в свою очередь, ускоряет обучение и повышает уверенность. Уверенность ведёт к выбору более сложных задач, а они снова увеличивают вероятность успеха. Так запускается каскад накопления — тот самый эффект Матфея, когда небольшое стартовое преимущество со временем усиливается системой.
Именно поэтому месяц рождения оказывается видимым в статистике спустя годы. Не потому, что он «определяет судьбу», а потому, что школьная система фиксирует временные различия развития и год за годом превращает их в устойчивые образовательные траектории.
Если посмотреть, куда именно уходят эти траектории, становится ясно, почему разговор о месяце рождения выходит за пределы школы и начинает касаться взрослых профессий. Дело не в выборе профессии «по дате рождения», а в том, что многие профессиональные пути имеют селективный вход и устроены как цепочка последовательных отборов.
Сначала это отбор внутри школы, например, углублённые классы, продвинутые группы, рекомендации учителей, участие в олимпиадах и конкурсах. Затем выбор образовательного трека, скажем, более или менее академического, более или менее конкурентного.
После этого — доступ к университетским программам, стажировкам и профессиональным лифтам, ведущим, например, в медицину, академическую науку, инженерные и технические специальности, право, финансы, управленческие позиции, а также в профессиональный спорт или музыкальные карьеры. На каждом этапе система опирается на уже накопленные оценки, репутацию и предыдущие решения.
Здесь эффект относительного возраста перестаёт быть школьной деталью и начинает работать как статистический фильтр. Небольшие преимущества, возникшие в начале, повышают вероятность движения по траекториям с высоким порогом входа, там, где важны длительное обучение, конкуренция и устойчивость к нагрузке. Речь идёт не о конкретных профессиях, а о смещении вероятностей: одни пути оказываются чуть более доступными, другие — чуть менее.
В то же время есть профессии, где эффект относительного возраста почти не заметен. Это области с поздним входом и слабой зависимостью от школьного отбора: предпринимательство, фриланс и самозанятость, ремесленные и прикладные специальности, дизайн, фотография, многие IT-направления с входом через практику, а также профессии, где карьера начинается после смены нескольких образовательных траекторий, например, проектный менеджмент, маркетинг или консультирование.
В этих сферах успех определяется накопленным опытом, текущими навыками и качеством решений во взрослом возрасте, а ранние школьные различия не получают систематического подкрепления и со временем сглаживаются.
Наоборот, эффект относительного возраста наиболее заметен в профессиях с ранним и многоступенчатым отбором, где решения, принятые в детстве и подростковом возрасте, долго не пересматриваются. Это профессиональный спорт, музыкальные и балетные школы, академическая наука, медицина, право, инженерные и технические специальности с жёсткими конкурсами, а также управленческие и элитные образовательные траектории.
В этих областях ранние оценки, рекомендации и доступ к продвинутым программам напрямую влияют на последующие возможности, поэтому небольшие стартовые различия не только сохраняются, но и последовательно усиливаются системой.
Чтобы понять, почему эти эффекты так устойчивы и почему система так плохо их компенсирует, нужно посмотреть не на профессии и не на институты, а на то, как в раннем возрасте работает обучение на уровне мозга.
В первые годы школьного обучения мозг особенно чувствителен к сигналам успеха и неуспеха. В этот период активно формируются связи между префронтальной корой и стриатумом , то есть, системами, участвующими в регуляции поведения, оценке результата и выборе стратегии действия. Эти контуры не «измеряют способности», они обучаются на обратной связи: получилось — не получилось, одобрили — наказали, справился — не справился.
Ранний успех означает более частое положительное подкрепление. Оно снижает уровень стрессовой нагрузки, облегчает удержание внимания и повышает готовность повторять действие. Это, в свою очередь, ускоряет обучение именно тех поведенческих и когнитивных стратегий, которые система уже поощряет. Ранний неуспех работает зеркально: повышает фоновый стресс, снижает гибкость поведения и увеличивает вероятность избегания сложных задач.
Важно, что этот процесс не требует осознанных решений и не зависит от мотивации. Он происходит автоматически, через механизмы обучения с подкреплением. В терминах нейросетей это означает, что траектория обучения начинает смещаться уже на раннем этапе: одни паттерны поведения получают всё больше «обучающих шагов», другие — всё меньше. Система не возвращается к нулю в начале каждого года; она продолжает до-обучаться на уже сформированной конфигурации.
Именно поэтому небольшая разница во времени развития, возникшая в момент входа в школу, может закрепляться годами. Не потому, что мозг «запрограммирован» датой рождения, а потому, что обучение идёт на несимметричных данных, когда один и тот же возрастной сдвиг приводит к разному количеству положительных и отрицательных сигналов. В результате формируются разные траектории саморегуляции, уверенности и готовности к нагрузке — те самые характеристики, которые затем оказываются критичными в системах отбора и профессионального роста.
Если перевести всё это из статистики и нейробиологии в практическую плоскость, вывод для родителей получается довольно приземлённым.
Во-первых, в первые школьные годы сравнение детей внутри класса почти всегда является сравнением разных стадий развития, а не способностей. Если ребёнок младше в когорте, его трудности часто отражают не дефицит, а временной сдвиг. Это означает, что оценки и ярлыки раннего возраста не стоит воспринимать как устойчивые характеристики.
Во-вторых, особенно важна обратная связь. Для младших в классе детей она играет критическую роль: снижение количества ситуаций хронического неуспеха и увеличение зон, где ребёнок может регулярно чувствовать компетентность, напрямую влияет на траекторию обучения. Это может происходить вне школы — в спорте без раннего отбора, в музыке, в проектах, где возрастная разница менее значима.
И, наконец, имеет смысл быть осторожными с ранними селекциями и «закреплением ролей». Попадание или непопадание в продвинутые группы в младших классах часто отражает относительный возраст, а не потенциал. Если система даёт возможность отложенного входа, переходов или повторной попытки, это не слабость, а важный компенсационный механизм.
*******
Надеюсь, теперь стало лучше понятно, для чего были две публикации про распределение дней рождений, которая не попала в этот цикл. Идею написать эту, я снова получила из комментариев, в данном случае, от Светлана Сорокина.
На мой взгляд, идея копировать тексты цикла полностью лишает вас возможности видеть любые внесённые поправки, и если вы читаете только номерные публикации, то вот проходите мимо разъяснительных, которые идут в ленте, некоторые даже не внутри альбома. Разъяснения вообще появляются в комментариях, а не в самих текстах... но дело ваше, конечно.

Как обычно, идея темы публикации подсказана читательницей, а данном случае - Olga Priadkina, правда, в несколько ином виде и в связи с тем, как по комментариям можно «определять деменцию», но, к сожалению, проблема берёт начало гораздо раньше и просто усугубляется с годами. Пишу я для тех, кто успел прочесть все предыдущие публикации этого же цикла, потому что все пояснения по терминологии уже прозвучали. У этой публикации будет следующая часть из-за длины текста.
В повседневном мышлении укоренилась модель, согласно которой понимание текста является прямым следствием его прочтения, тогда как различия в интерпретации принято объяснять воспитанием, культурой и интеллектом, однако нейробиология показывает, что именно эти факторы действуют не «поверх» работы мозга, а через неё, поскольку они формируют то, какие нейронные сети активируются в момент чтения и какие из них получают право определять, что именно человек увидел в тексте.
То, что мы называем образованием, культурой или развитым мышлением, в биологическом смысле представляет собой устойчивые паттерны активации префронтальной коры, теменно-височных зон и сетей исполнительного контроля, которые способны подавлять угрозную реактивность и удерживать контекст, позволяя смыслу складываться в целостную структуру вместо распада на отдельные раздражители.
Именно поэтому разные люди, читая один и тот же текст, сталкиваются не просто с разными мнениями, а с разными когнитивными объектами, поскольку у одних активируются сети, извлекающие намерение и общий замысел, тогда как у других первыми включаются системы, отвечающие за угрозу, фрагментацию или буквальное распознавание, что является не врождённой «поломкой», а результатом многолетней настройки мозга под среду, стресс и способ обращения с информацией.
Любой письменный фрагмент, прежде чем быть осмысленным, проходит через сеть значимости, в которую входят миндалина, островковая кора и ряд подкорковых структур, и которая эволюционно предназначена для того, чтобы за доли секунды определить, несёт ли стимул угрозу, социальное унижение или потенциальную выгоду, так что пока эта система не вынесла своего вердикта, корковые области, отвечающие за логический анализ и связывание смыслов, фактически не получают возможности полноценно участвовать в обработке текста.
В тех случаях, когда этот «угрозный фильтр» оказывается чрезмерно чувствительным, текст перестаёт восприниматься как сообщение и начинает функционировать как социальный вызов, вследствие чего ирония читается как издёвка, нейтральное описание — как обвинение, а сложная мысль — как попытка доминирования, причём всё это происходит не на уровне сознательного выбора, а на уровне распределения нейронной активности между лимбическими и корковыми контурами.
Даже когда «угрозная система» не захватывает управление, следующий барьер между чтением и пониманием формируется системой исполнительного контроля, которая определяет, будет ли информация удерживаться в рабочей памяти и связываться с тем, что было прочитано ранее, или же она будет обработана как изолированный фрагмент, не образующий целостной структуры.
Если эта система ослаблена, что сегодня массово наблюдается на фоне цифровой фрагментации внимания, мозг реагирует на отдельные фразы так, как если бы они были автономными стимулами, в результате чего человек искренне отвечает на середину текста, не осознавая, что его финальные строки уже изменили общий смысл, который он так и не успел удержать.
Даже в условиях сохранного внимания остаётся ещё один уровень, без которого понимание невозможно, — способность моделировать намерения автора, то есть распознавать, что именно человек хотел сказать, а не только то, какие слова он использовал, поскольку именно эта функция позволяет считывать иронию, подтекст и эмоциональный тон, превращая набор предложений в коммуникативный акт.
Эта способность опирается на сети социального познания, которые у разных людей развиты неравномерно, так что один читатель автоматически достраивает неявные смыслы, тогда как другой воспринимает только буквальный код, теряя именно тот уровень содержания, ради которого текст вообще был написан.
Таким образом, между визуальным распознаванием слов и тем, что мы называем пониманием, располагаются по меньшей мере три взаимосвязанных, но независимых фильтра — угрозный, исполнительный и социально-контекстный, — и любой из них может перехватить процесс ещё до того, как кора больших полушарий начнёт связывать фразы в целостную мысль.
Именно поэтому в реальных обсуждениях мы наблюдаем не просто разные мнения об одном и том же тексте, а ситуацию, при которой разные мозги, прочитав одни и те же строки, фактически столкнулись с разными когнитивными объектами: для одних это был смысл, для других — опасность, для третьих — набор фрагментов, а для четвёртых — буквальный код без намерения.
В этой перспективе становится понятно, почему апелляции к «очевидному смыслу» так часто оказываются бесполезными и почему именно те культурные и воспитательные рамки, которые в здоровом мозге поддерживают сложное чтение, при нейродегенеративных процессах разрушаются первыми, открывая дорогу тем более примитивным режимам восприятия, о которых мы будем говорить дальше.
Многие авторы в том же Фейсбуке, постоянно задаются вопросом почему у одних читателей фильтры стабильно пропускают сложное содержание, тогда как у других они систематически перенаправляют обработку в сторону оборонительной реакции, превращая даже нейтральное сообщение в субъективно переживаемую атаку.
Ключевым здесь является не уровень образования и не политические взгляды, а степень того, насколько сеть значимости, отвечающая за детекцию угроз и социальной уязвимости, хронически доминирует над префронтальными и теменно-височными областями, которые в норме должны брать на себя интеграцию контекста и извлечение намерения автора.
Когда эта сеть находится в состоянии повышенной возбудимости, любой неоднозначный стимул интерпретируется по принципу наихудшего сценария, поскольку с точки зрения эволюции ошибка типа «принял угрозу за нейтральность» обходится дороже, чем ошибка противоположного типа.
Именно поэтому в таких мозгах текст не оценивается по тому, что он сообщает, а по тому, что он потенциально делает с самооценкой, статусом или ощущением принадлежности, так что смысл отступает на второй план, уступая место непрерывному сканированию на предмет скрытых уколов, иронии или превосходства автора.
В результате человек реагирует не на аргумент, а на субъективно переживаемый социальный риск, который может быть вызван даже тем, что в тексте содержится сложность, требующая когнитивного усилия и тем самым создающая ощущение некомпетентности.
Это объясняет, почему в одних и тех же обсуждениях мы видим не просто разные интерпретации, а качественно разные типы комментариев, где одни пытаются обсуждать то, что было сказано, тогда как другие вступают в символическую оборону, атакуя не идеи, а предполагаемую позицию автора, поскольку именно она для их мозга является первичным объектом обработки.
Такое смещение с содержания на социальную угрозу не является сознательной стратегией, а представляет собой следствие того, что лимбические контуры получают приоритет в распределении нейронных ресурсов, вытесняя те же самые сети, которые в первой части мы описывали как носители культурных и воспитательных рамок.
Важно, что эта доминанта угрозной обработки не является врождённой константой, поскольку она формируется под воздействием хронического стресса, социальной нестабильности и среды, в которой человек длительное время вынужден ожидать негативных оценок, так что мозг постепенно обучается считать любое неоднозначное сообщение потенциально опасным.
В такой конфигурации даже высокий интеллект перестаёт работать как защитный фактор, потому что когнитивные ресурсы расходуются не на понимание текста, а на построение сценариев возможного унижения или конфликта.
Именно здесь возникает тот парадокс, который так хорошо узнаётся в комментариях под сложными публикациями, и чем более насыщенным и многослойным является текст, тем сильнее он активирует угрозную сеть у тех, чьи мозги привыкли к упрощённым и бинарным сигналам, поскольку сложность сама по себе начинает переживаться как вызов и риск.
Это и создаёт иллюзию, будто одни люди «агрессивны по характеру», тогда как на самом деле мы имеем дело с разными нейронными режимами чтения, в одном из которых смысл доступен, а в другом он систематически вытесняется реакцией на угрозу.
В дальнейшем, когда мы будем говорить о нейродегенеративных процессах, станет особенно очевидно, что именно эти примитивные контуры выживания сохраняются дольше всего, тогда как сети, обеспечивающие контекст, иронию и способность терпеть сложность, разрушаются первыми, возвращая мозг к тем режимам чтения, которые уже сейчас можно наблюдать у части внешне здоровых людей.
***************
У этой части есть продолжение, с описанием остальных механизмов, поэтому приберегите вопросы до прочтения обеих.

продолжает предыдущую и не является самостоятельной отельной частью и будет непонятна без прочтения части 35. Стоит вспомнить и о не менее разрушительном механизме, при котором даже при отсутствии эмоциональной обороны мозг оказывается неспособен удерживать связную структуру прочитанного, так что текст распадается на набор слабо связанных между собой фрагментов.
Этот эффект возникает тогда, КОГДА СИСТЕМЫ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОНТРОЛЯ И РАБОЧЕЙ ПАМЯТИ, ОТВЕЧАЮЩИЕ ЗА ПОДДЕРЖАНИЕ ИНФОРМАЦИИ В АКТИВНОМ СОСТОЯНИИ И ЕЁ ИНТЕГРАЦИЮ С ПРЕДЫДУЩИМИ ЭЛЕМЕНТАМИ, НЕ ПОЛУЧАЮТ ДОСТАТОЧНЫХ НЕЙРОННЫХ РЕСУРСОВ, ВСЛЕДСТВИЕ ЧЕГО КАЖДАЯ НОВАЯ ФРАЗА ОБРАБАТЫВАЕТСЯ ПОЧТИ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ СТИМУЛ, НЕ ИМЕЮЩИЙ УСТОЙЧИВЫХ СВЯЗЕЙ С ТЕМ, ЧТО БЫЛО ПРОЧИТАНО РАНЕЕ. (Это когда я уже несдержано обзываю «идиотами» комментирующих)
В такой конфигурации человек может искренне читать все строки, но его мозг не формирует того, что в когнитивной науке называется глобальной моделью текста, то есть внутреннего представления о том, «о чём это в целом», поскольку связи между частями не удерживаются достаточно долго, чтобы на их основе мог сложиться смысловой каркас.
Именно поэтому мы наблюдаем феномен, при котором читатель реагирует на середину публикации так, будто её конец никогда не существовал, хотя формально он был прочитан, но не был интегрирован в единую когнитивную структуру.
Нейробиологически это СВЯЗАНО С ОСЛАБЛЕНИЕМ ДОРСОЛАТЕРАЛЬНОЙ ПРЕФРОНТАЛЬНОЙ КОРЫ И СВЯЗАННЫХ С НЕЙ СЕТЕЙ, которые должны подавлять спонтанные реакции и удерживать контекст, позволяя мозгу «ждать» завершения мысли, а не немедленно отвечать на первый же эмоционально или семантически заметный фрагмент.
Когда эта система ослаблена, внимание начинает перескакивать от одного яркого элемента к другому, формируя иллюзию вовлечённости при отсутствии реального понимания, поскольку каждый новый фрагмент вытесняет предыдущий прежде, чем между ними успевают возникнуть устойчивые связи.
Важно, что такая фрагментация не является просто следствием лени или отсутствия интереса, поскольку она формируется под воздействием среды, в которой мозг годами тренировался работать с короткими, быстро сменяющимися стимулами, не требующими длительного удержания контекста, так что способность к последовательной интеграции информации постепенно атрофируется, уступая место реактивной обработке.
В результате даже сложный и логически выстроенный текст переживается как поток разрозненных триггеров, каждый из которых может вызвать комментарий, не соотносящийся с тем, что автор пытался сказать в целом.
Именно этот механизм лежит в основе того, что дискуссии часто превращаются в параллельные монологи, где участники искренне уверены, что обсуждают один и тот же текст, хотя на самом деле их мозги оперируют разными фрагментами, никогда не собравшимися в единую модель. А я начинаю сравнивать комментарии- беседы под своей публкикацией, с очередью в общественный туалет))))
Такой распад когнитивной целостности становится особенно заметным на фоне сложных публикаций, потому что именно они требуют длительного удержания структуры, без которого смысл не может возникнуть.
В контексте дальнейшего разговора о нейродегенерации важно понимать, что именно ЭТИ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СЕТИ РАЗРУШАЮТСЯ ОДНИМИ ИЗ ПЕРВЫХ, ТАК ЧТО ФРАГМЕНТИРОВАННОЕ ЧТЕНИЕ, КОТОРОЕ СЕГОДНЯ КАЖЕТСЯ КУЛЬТУРНОЙ ПРОБЛЕМОЙ, НА САМОМ ДЕЛЕ УЖЕ СЕЙЧАС ОТРАЖАЕТ ТЕ НЕЙРОННЫЕ СДВИГИ, КОТОРЫЕ ПРИ ДЕМЕНЦИИ ПРИВОДЯТ К УТРАТЕ СПОСОБНОСТИ СЛЕДОВАТЬ ДАЖЕ ПРОСТЫМ ПОВЕСТВОВАНИЯМ. Поэтому я ряд людей вообще отправляю в бан, понимая, что процесс уже пошёл.
А вот как быть с тем, что текст может быть прочитан внимательно и без эмоциональной реакции, но при этом его коммуникативная суть всё равно остаётся недоступной, поскольку мозг обрабатывает слова как формальный код, не извлекая того, что автор пытался ими сделать? Вполне отдельная история и довольно тонкая.
Понимание текста в человеческом смысле требует не только распознавания слов и их логических связей, но и моделирования намерений другого человека, то есть способности представить, зачем именно эти слова были сказаны и какой эффект они должны были произвести, а эта функция опирается на специализированные сети социального познания, которые у разных людей развиты и активируются неравномерно.
Когда эти сети работают полноценно, читатель автоматически достраивает подтекст, иронию и эмоциональный тон, связывая буквальное содержание с предполагаемыми целями автора, так что смысл возникает как результат интерпретации коммуникативного акта, а не просто как сумма слов.
Однако ЕСЛИ ЭТА СИСТЕМА ОСЛАБЛЕНА ИЛИ НЕДОСТАТОЧНО ВОВЛЕЧЕНА, МОЗГ ОГРАНИЧИВАЕТСЯ СИНТАКСИЧЕСКОЙ И СЕМАНТИЧЕСКОЙ ОБРАБОТКОЙ, ВОСПРИНИМАЯ ТЕКСТ КАК ИНСТРУКЦИЮ ИЛИ ОПИСАНИЕ, НО НЕ КАК ОБРАЩЕНИЕ ОДНОГО СОЗНАНИЯ К ДРУГОМУ. И в итоге, непременно целый ряд людей спросит под публикацией, сколько ж раз ему надо приседать в день или сколько глотков воды сделать, требуя точных инструкций, или мне пишутся уточнения типа «а вот у меня, не так, и у соседа Васи – тоже, а вы, якобы, пишете, что явление описывает всё население Земного Шара)))).
В такой конфигурации ирония перестаёт распознаваться как ирония, метафора — как метафора, а сложная риторическая конструкция — как попытка изменить точку зрения, поскольку всё это требует активного моделирования чужих ментальных состояний, без которого язык превращается в плоский набор утверждений.
Это объясняет, почему одни читатели реагируют на тексты так, будто им буквально приказали или что-то утверждали, хотя на самом деле речь шла о вопросе, сомнении или провокации к размышлению. Вспомним публикацию про влияние алкоголя, марихуаны… десятки людей реагировали так, как будто я пришла к ним домой, и отобрала у них бутылку или сигарету, запретив строго настрого…
Важно, что такой буквальный режим чтения может сосуществовать с высоким уровнем интеллекта и сохранным вниманием, поскольку речь идёт не о способности анализировать информацию, а о том, насколько мозг привык учитывать социальный и интенциональный (намерения) контекст, без которого коммуникация утрачивает своё человеческое измерение.
В результате два человека могут одинаково хорошо понимать словарные значения и логическую структуру предложений, но при этом один будет воспринимать текст как живое высказывание, а другой — как набор утверждений, лишённых авторской позиции.
В контексте всей серии это означает, что даже при отсутствии угрозы и фрагментации остаётся ещё один путь, по которому понимание может быть потеряно, а именно утрата способности видеть за словами другого человека, что особенно наглядно проявляется в тех ситуациях, где ирония, намёк или эмоциональная интонация несут основной смысл.
При нейродегенеративных процессах именно эти социально-контекстные сети часто деградируют раньше формальной языковой обработки, так что речь и чтение могут выглядеть сохранными, в то время как способность понимать намерение и сложную коммуникацию уже оказывается серьёзно нарушенной, что вновь связывает наблюдаемые сегодня трудности интерпретации с теми же биологическими механизмами, которые лежат в основе деменции.
Многие помнят, что я часто говорю, что наблюдаю в Фейсбуке явления, с которыми не сталкиваюсь в реальной жизни вообще, а тут они носят массовый характер. Так почему именно в последние десятилетия эти режимы стали столь распространёнными, хотя сами по себе они не являются ни новыми, ни патологическими, а представляют собой эволюционно древние и вполне функциональные способы обработки информации?
Проделаны десятки исследований и ответ заключается в том, что современная цифровая среда систематически и непрерывно стимулирует именно те нейронные контуры, которые в предыдущих абзацах были описаны как альтернативы смысловому чтению, одновременно лишая мозг условий, необходимых для поддержания сложной контекстной и интенциональной обработки.
Алгоритмические ленты новостей и короткие форматы контента перегружают сеть значимости, поскольку они постоянно подбрасывают эмоционально заряженные, социально релевантные и потенциально конфликтные стимулы, что удерживает миндалину и связанные с ней структуры в состоянии хронической активации, снижая порог срабатывания угрозной интерпретации даже в тех ситуациях, где объективно никакой атаки нет.
В таком режиме мозг привыкает обрабатывать информацию прежде всего как источник социального риска или вознаграждения, а не как материал для размышления, что постепенно смещает баланс от корковых сетей смысла к лимбическим контурам реакции.
Параллельно с этим быстро сменяющиеся фрагменты контента систематически тренируют мозг работать в режиме кратковременных вспышек внимания, не требующих длительного удержания контекста, так что исполнительные сети, отвечающие за интеграцию информации, получают всё меньше функциональной нагрузки и постепенно теряют способность поддерживать связные когнитивные модели.
В РЕЗУЛЬТАТЕ ДАЖЕ ПРИ ЧТЕНИИ ДЛИННОГО ТЕКСТА МОЗГ НАЧИНАЕТ ВЕСТИ СЕБЯ ТАК, КАК ЕСЛИ БЫ ОН ЛИСТАЛ ЛЕНТУ, РЕАГИРУЯ НА ОТДЕЛЬНЫЕ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ИЛИ АБЗАЦЫ, НЕ УДЕРЖИВАЯ ИХ В ОБЩЕЙ СТРУКТУРЕ, БЕЗ КОТОРОЙ ПОНИМАНИЕ НЕ МОЖЕТ ВОЗНИКНУТЬ.
Наконец, цифровая коммуникация резко обедняет социальный и интенциональный контекст, поскольку текст всё чаще потребляется вне живой ситуации общения, лишённый интонации, взгляда и обратной связи, что снижает вовлечённость сетей, отвечающих за моделирование намерений другого человека.
КОГДА МОЗГ ГОДАМИ ТРЕНИРУЕТСЯ НА ТАКОМ обеднённом сигнале, он постепенно привыкает читать слова как автономные объекты, а не как проявление чужого сознания, что усиливает буквальный режим интерпретации, в котором исчезает способность видеть за текстом автора.
Таким образом, ЦИФРОВАЯ СРЕДА НЕ СОЗДАЁТ НОВЫХ КОГНИТИВНЫХ ИСКАЖЕНИЙ, А УСИЛИВАЕТ И ЗАКРЕПЛЯЕТ те нейронные режимы, которые в других условиях остаются вторичными, превращая их в доминирующий способ взаимодействия с информацией.
Это и объясняет, почему сегодня так много людей искренне считают, что они читают и понимают, тогда как на уровне работы мозга они всё чаще взаимодействуют с текстами в режимах угрозы, фрагментации и буквальности, не оставляющих пространства для того сложного, многослойного смысла, ради которого письменная культура вообще возникла.
Свяжу даже напрямую с контекстом сегодняшней предыдущей публикации, обозначив, что при нарушении биологических ритмов и нейродегенерации первыми исчезают не словарь и не грамматика, а способность читать и слышать смысл как целое.
Работа этих сетей критически зависит от синхронизации между различными областями мозга, которая поддерживается циркадными ритмами, фазами сна и бодрствования и колебаниями нейромедиаторных систем, так что когда эта временная организация начинает разрушаться, корковые контуры, отвечающие за удержание контекста и моделирование намерений, теряют способность координировать свою активность, уступая место более примитивным и локальным режимам обработки.
Именно поэтому нарушения сна и суточной структуры так рано сопровождаются раздражительностью, снижением терпимости к сложности и утратой социальной тонкости, которые внешне выглядят как «изменение характера», но нейробиологически отражают смещение баланса от интегративных сетей к реактивным.
При нейродегенеративных процессах этот же сдвиг приобретает необратимый характер, поскольку префронтальные, теменно-височные и медиальные корковые области, на которых держатся культурные и воспитательные рамки понимания, разрушаются раньше и быстрее, чем подкорковые системы выживания, так что мозг постепенно теряет способность связывать фразы в смысловые структуры, оставаясь при этом способным распознавать слова и реагировать на эмоциональные триггеры.
В результате человек может продолжать говорить и читать, но при этом всё чаще интерпретирует тексты в режимах угрозы, фрагментации или буквальности, которые в норме лишь временно проявляются, а здесь становятся доминирующими.
Это объясняет, почему ранние стадии деменции так часто проявляются не забывчивостью, а искажением коммуникации. В этом контексте становится особенно ясно, что массовые трудности понимания, наблюдаемые сегодня в цифровой среде, не являются безобидным культурным сдвигом, поскольку они тренируют мозг в тех же реактивных режимах, которые при старении и болезни становятся последним доступным способом обработки информации.
Именно поэтому связь между нарушением ритмов, цифровой перегрузкой и нейродегенерацией не является метафорой, а отражает общую уязвимость интегративных когнитивных сетей, без которых человеческое понимание как таковое перестаёт существовать.
Я даже разжую эту же часть другими словами. Понимание текста, в отличие от простого распознавания слов, является не локальной функцией одной области мозга, а результатом точной временной координации между несколькими распределёнными сетями, каждая из которых обрабатывает свой аспект информации, так что смысл возникает только тогда, когда их активность совпадает в узком временном окне.
Для того чтобы фразы складывались в целостную мысль, зоны, отвечающие за визуальное распознавание, языковую обработку, удержание контекста и моделирование намерений, должны синхронно обмениваться сигналами, причём эта синхронность поддерживается не автоматически, а за счёт сложной системы биологических ритмов.
Циркадные колебания, архитектура сна и суточные изменения нейромедиаторных систем задают временную структуру, в рамках которой корковые сети способны поддерживать устойчивые паттерны активности, необходимые для интеграции информации, так что при нарушении этих ритмов мозг начинает терять способность удерживать согласованное состояние, даже если отдельные его компоненты формально остаются работоспособными.
В такой ситуации человек может продолжать видеть, читать и распознавать слова, но теряет способность связывать их в устойчивые когнитивные конструкции, поскольку временные окна, в которых должна происходить интеграция, оказываются рассинхронизированными.
Именно поэтому хроническое недосыпание, сдвиги суточных ритмов и фрагментированный сон так рано отражаются на способности понимать сложные тексты и улавливать тонкие смысловые связи, поскольку они разрушают ту же самую временную координацию, которая в норме позволяет распределённым сетям работать как единое целое.
Это не вопрос усталости в бытовом смысле, а вопрос того, что без корректной фазовой синхронизации между областями мозга информация остаётся локальной и не поднимается на уровень интегрированного смысла.
При нейродегенеративных процессах эта уязвимость проявляется особенно ярко, поскольку дегенерация затрагивает не только сами нейроны, но и белые пути (ассоциативные, комиссуральные и проекционные волокна), обеспечивающие согласованную передачу сигналов между областями, так что даже при относительной сохранности отдельных зон их совместная работа становится всё более невозможной.
В этом смысле понимание оказывается одной из самых хрупких когнитивных функций, поскольку оно зависит не столько от количества нейронов, сколько от точности их временной организации, так что любые процессы, нарушающие ритмы и синхронность — от цифровой перегрузки до биологического старения, — бьют по нему раньше, чем по словарю или грамматике.
Именно эта временная уязвимость и объясняет, почему при ранних стадиях деменции и при хронических нарушениях сна люди начинают «читать, но не понимать», поскольку мозг уже не способен удерживать тот синхронный режим работы, без которого смысл как целостное явление просто не может возникнуть.

Экспериментальная Лабораторная работа. Я обещала своим коллегам эксперимент и итоги можно было подводить ещё вчера, потому что цель была достигнута в первый час после опубликования. Части 35 и 36 цикла «КАК ЖИВЁТ И УМИРАЕТ МОЗГ», описали и предсказали реакции ВСЕХ групп, поэтому, если кому-то показалось, что теория нейробиологии может только описывать и не имеет предсказательной точности (надёжности), то им стоит перечитать и посмотреть на комментарии к вчерашней публикации.
Надо сразу отметить дополнительный фактор, который я внесла – фотографию к тексту, для того, чтобы даже физики с математиками попались)))) и вслух сказали бы то, что они тщательно скрывают с раннего детства, а именно: ум (высокоразвитый интеллект) не компенсирует отсутствие привлекательности.
Что даёт фотография в контексте сказанного? Визуальный эффект: «я доступна как образ» и когнитивный эффект от текста: « при этом…я недоступна как обслуживающий интеллект».
Фотография с выраженной сексуализированной подачей (декольте, «хорошо выгляжу») радикально меняет тип входящей аудитории и тип когнитивных ожиданий, которые приходят в комментарии. Это понимает даже алгоритм Фейсбука, поэтому он увеличил показ публикации до нескольких миллионов. Часть аудитории зашла по визуальному каналу, часть — по интеллектуальному и дальше они столкнулись в одном поле комментариев.
Вот в этом и суть эксперимента, вынудить Фейсбук не фильтровать аудиторию по привычному интеллектуальному каналу интересов пользователей, чтоб вы могли увидеть иллюстрацию рассказа о нейробиологии чтения. Мы получили, что люди, пришедшие за образом, ждут эмоциональной доступности, люди, пришедшие за текстом, ждут интеллектуальной … и те и другие сбиты с толку другим слоем сигнала. Это уже само по себе вызывает дополнительные негативные отзывы в комментариях.
Итак, что прочли некоторые мужчины российского происхождения с техническим образованием, которые пришли посмотреть (но, разумеется, не признаются) и получили прямой фрустрирующий удар: «как так, я смотрю — а мне не дают взаимодействовать».
Когда женщина в тексте говорит «я вам не обязана» — это для части аудитории звучит как нарушение негласного социального (патриархального) договора и сильно ассоциируется с аналогичными воспоминаниями из школьного детства. Хотя за то время люди закончили ВУЗы, посвятили себя науке и вдруг они натыкаются на другой вид отказа с фраз про иерархию образования… На фоне сексуализированного образа они считываются как «я не только красивая, я всё равно выше вас и вам снова ничего не светит», что усиливает агрессию.
То есть удалось столкнуть в конфликт «внимание», «доступность» и «права на другого человека», поэтому как у нас некоторые технари считали контекст? Правильно, НЕПРЕОДОЛИМОЕ ЖЕЛАНИЕ поучаствовать в комментариях, но, разумеется, не мордой же об асфальт акцентировать свои проблемы, поэтому темой для комментариев выбран СНОБИЗМ.
Каждый может лично убедиться в том, что ни одна женщина традиционной ориентации не попалась на этот крючок, он работал только на мужскую аудиторию. Мужчины небольшого ума просто написали откровенные гадости (я их оставила в комментариях, можете ознакомиться, хотя обычно стираю и отправляю комментатора в бан, но сделала исключение в это раз).
Итак, разбираем комментарии «технарей»-мужчин по образованию, цитирую:
«Выпускника советского ВУЗа, советского техникума и советского ПТУ всегда можно было различить по стилю общения даже в очереди за туалетной бумагой, тут вас, похоже, ПОДВОДИТ ПАМЯТЬ.
Мысль про неумение отделить идею от личности понятна, но совершенно непонятно, имеются ли в вашем рассказе ввиду вообще все необразованные хомо сапиенс или необразованные граждане определённой страны. А это, тем временем, очень итнересный вопрос!
Ну и фраза про слишком долго объяснять, потому что "ВУЗ" и "пять лет" - это в чистейшем виде снобизм. Если из этой фразы убрать хотя бы словосочетание "пять лет", было бы ещё терпимо, но в сочетании с "ВУЗ"ом "пять лет" звучат ужасно. Можно сказать ровно то же самое по смыслу, но вежливо.
ПРИНОШУ ГЛУБОКИЕ СОБОЛЕЗНОВАНИЯ ВАШИМ СОСЛУЖИВЦАМ И СЕМЬЕ.»
******Что мы тут имеем
1. «ваша память дефектна», вы ненадёжный свидетель (всёврёте)
2. «…все необразованные хомо сапиенс или необразованные граждане определённой страны» РОССИЙСКИЙ ПАТРИОТИЗМ как борьба за иерархию???Я в публикации говорю о типах когнитивной подготовки и коммуникации. Он переводит это в вопрос национального унижения. Всегда проще сказать «вы ненавидите мой народ», чем признать различие в навыках.
3. А вот - центр взрыва: Фраза про «пять лет ВУЗа» - «…в чистейшем виде снобизм». В публикации я сказала «этот формат не вмещает такую сложность». Он её читает как «ты ниже, чем уровень входа»… но ключевая манипуляция вот: «Можно сказать то же самое, но вежливо»))))) Он требует снять сигнал иерархии, сохранив его право на доступ. Это и есть та самая попытка, а то и требование заставить меня «прогнуться под его уровень».
Идём дальше, вот следующий комментарий:
«Я часто сталкиваюсь со снобизмом. Вот я специалист в одной технической теме, и если меня попросят объяснить некую проблему, то если 1 я сам понимаю суть, то легко объясню её в нескольких словах, но если 2 я сам не очень понимаю, то предпочту отослать к учебникам и инструкциям. Потому я не верю в благонамеренность отсылок, это именно снобизм.»
******
Я говорю в публикации что существуют разные уровни когнитивной подготовки, и не всё можно адекватно объяснить в формате комментария, российский товарищ слышит: «если ты не можешь объяснить просто, значит ты не понимаешь»
Люди с хорошим образованием знают об этой подмене. В инженерии она называется LOSSY COMPRESSION: СЛОЖНУЮ СИСТЕМУ НЕЛЬЗЯ БЕЗ ИСКАЖЕНИЙ УЖАТЬ ДО «НЕСКОЛЬКИХ СЛОВ», ДАЖЕ ЕСЛИ ТЫ ЕЁ ПОНИМАЕШЬ ИДЕАЛЬНО.
Как я написала в комментариях: «Врач будет всегда проигрывать сантехнику в умении объяснить, что и для чего он сейчас делает».
В картине мира некоторых людей есть только два объяснения:
1. либо человек не понимает
2. либо человек нарочно унижает
В ней начисто отсутствует третье, характерная для экспертов высокого уровня - «ЧЕЛОВЕК ПОНИМАЕТ И ПОЭТОМУ ЗНАЕТ, ГДЕ ПРОХОДИТ ГРАНИЦА УПРОЩЕНИЯ». Это как раз признак академической школы, о которой я написала.
*******
Моя публикация была воспринята как «снобизм» не потому, что в ней есть презрение, а потому что она сломала сразу три базовые психологические опоры большой группы людей.
Эта группа — «необразованные», но и не «глупые». Это люди с профессиональной или жизненной компетентностью, но без академической социализации в иерархиях абстракции и дискурса. Они не привыкли к тому, что существует формализованная шкала когнитивных уровней, именно поэтому их «триггерит в сторону снобизма».
В советской и постсоветской культуре действует негласное правило: «Все мы люди, значит все наши мнения равны»
А в США говорят: «Равенство людей не означает равенства когнитивных протоколов».
В среде без сильной академической культуры привыкли меряться жизненным опытом, поэтому, когда я ввожу категории: структура мышления, аргументация, письмо, умение спорить, я обесцениваю их валюту.
Почему эта группа выбирает атаковать по линии снобизм, потому что он решает сразу три задачи:
1. Делает меня агрессором
2. Делает их жертвой
3. Снимает с них необходимость разбираться в тезисах
В их представлениях Сноб — это не тот, кто говорит сложно, а тот, кто «унижает».
Фактически, это просто перевод когнитивного конфликта в моральный.
Я говорю про уровень формализации / уровень подготовки, а они отвечают по траектории уважение / неуважение.
______________
Ещё одна траектория комментариев институциональный нарциссизм Россия против США)))))
Комментарий пишет педагог по образованию:
«Вопрос - скулшутингов в российских школах никогда не было до 2014 года Пришли из заокеанских "кодировок". Что это там за кодировка закладывает эту "культуру"?
2. Культуру восприятия критического характера учебных коммуникаций точно так же развивают в школах и вузах РФ. Критика - основа любого развития и обучения. Здоровое отношение к ней прививается в школе с 1 класса.
3. Описанные различия чисто внешние. В системе образования и коммуникации РФ всегда учили говорить правду, быть искренними в выражении эмоций, получая в ответ такие же, без двойного дна и смыслов, ответные реакции.
Вопрос - чем прививаемая система лицемерия лучше российской? Я не увидела плюсов. Минусов больше. Всю жизнь заниматься, вместо дела, расшифровкой истинного значения улыбок и похвал - так себе забава»
******
Что мы здесь находим...из темы о том как формируются коммуникативные протоколы ВУЗов мы получаем перевод на «у вас дети (школьники) убивают друг друга».
Для российского педагога прямота = честность, а сглаживание = лицемерие
В США сглаживание = сохранение рабочих отношений, а прямота = риск конфликта и потери кооперации. В итоге у неё получилось, что русские – честные, а американцы – фальшивые.
Помещу свой вчерашний ответ ей прямо сюда.
«Ну,раз вы представляете российскую школу педагогики, я вам отвечу развёрнуто. То, что вы называете «искренностью», в профессиональной среде называется нефильтрованной эмоциональной реакцией, и она не является ни критикой, ни инструментом развития. Критика — это работа с аргументом, а не с человеком. Искренность — это качество личности, а не показатель интеллектуальной подготовки. И умение говорить «правду» не заменяет умение формулировать мысль.
Что касается «лицемерия», то здесь, кажется, происходит подмена понятий. Вежливость, умение смягчать формулировки, уважение к границам собеседника и способность выражать несогласие без разрушения коммуникации — это не маска и не игра в улыбки. Это инструменты цивилизованного взаимодействия, которые позволяют обсуждать сложные темы без перехода на личности. Их задача — не скрывать смысл, а удерживать структуру разговора.
Расшифровывать улыбки действительно утомительно, но ещё утомительнее — расшифровывать эмоциональные выпады, которые выдаются за «искренность», и пытаться извлечь из них хоть какое-то содержание.
Вежливость не отменяет честности, она лишь делает честность безопасной для обеих сторон.
Поэтому вопрос «что лучше» здесь не очень уместен. Речь не о вкусах и не о культурных предпочтениях, а о качествах коммуникации, которые позволяют людям мыслить вместе, а не конфликтовать. И именно эти качества я описываю в своей публикации.»
****************
Вся остальная группа, условно, хейтеров, переводила разговор на президента Трампа))))), ну, я понимаю, у некоторых, конечно, во главе государства – кандидат экономических наук))))
Адрес оригинальной публикации с шедеврами вот
https://www.facebook.com/irinspring/posts/p...e4T3NiZnRrqyv2l

Часть 37. «НЕЙРОБИОЛОГИЯ „ЗАВИСТИ“: ПОЧЕМУ ЧУЖОЙ УСПЕХ ВЫЗЫВАЕТ АГРЕССИЮ». Я рассчитываю на то, что читающие осилили все предыдущие части этого цикла и более или менее уже разобрались в терминологии, успели ознакомиться с публикацией (с фотографией), которая побила рекорды по количеству комментариев, поэтому теперь я объясню, чем отличается подход нейробиологии в описании и объяснении подобных реакций от того, как описали бы психологи.
Идея, как всегда, подброшена читателями (Togzhan Tursumbekova) поскольку в прошлых частях я объяснила только нейробиологию чтения и искажения восприятия, а сейчас попробуем взглянуть, какой дополнительный эффект даёт фотография пишущего в совокупности с текстом. Некоторые даже смогут понять причины неудач в личной жизни при возникновении первых ростков мезальянса.
_______
Итак, в нервной системе не существует функциональной единицы, соответствующей бытовому понятию «зависть». Имеется совокупность нейронных контуров, кодирующих относительное положение индивида в социальной иерархии, вероятность доступа к ресурсам и величину ожидаемых потерь при снижении этого положения.
Ключевым здесь является то, что для млекопитающих социальный ранг — это не абстрактная переменная, а физиологический параметр, связанный с уровнем кортизола, активностью дофаминергических путей и тонусом вегетативной нервной системы. Его снижение переживается как угроза гомеостазу.
При наблюдении чужого превосходства — когнитивного, экономического, эстетического — в медиальной префронтальной коре и передней поясной коре фиксируется ошибка социального предсказания: «мой относительный статус ниже ожидаемого». Эта ошибка автоматически активирует островковую кору и связанные с ней сети интероцепции, формируя переживание социального неблагополучия, по нейрофизиологическому профилю близкое к боли.
Далее вступает в работу система регуляции этого сигнала. Вариантов два:
Либо происходит перерасчёт собственной модели — через обучение, имитацию, пересборку стратегии. Это требует длительного изменения синаптических весов в префронтально-стриарных контурах и связано с устойчивым повышением метаболических затрат и уровня стресса.
Либо система снижает величину самой ошибки, модифицируя представление о другом агенте. Обесценивание, приписывание скрытых дефектов, моральная дискредитация или агрессия уменьшают нейронное кодирование его статуса, тем самым восстанавливая относительное равновесие и сопровождаясь выбросом дофамина в вентральном стриатуме.
Именно этот второй путь субъективно переживается как импульс «унизить», «поставить на место» или «найти, в чём он плох». Он не требует развития и потому является энергетически выгодным.
В бытовом языке этот автоматический нейронный механизм называют «завистью». В реальности это форма быстрой регуляции социальной боли, возникающей при столкновении с чужим превосходством.
Попробую проиллюстрировать бытовыми примерами поведения, упростив максимально до описательной схемы.
Человек публикует научную работу, книгу, успешный проект, фотографию физического преображения. В ответ он получает не вопросы о методе, не попытку понять, как это было достигнуто, а комментарии вида: «тебе просто повезло», «это не считается», «всё куплено», «настоящие профессионалы так не делают». С точки зрения нейробиологии здесь происходит НЕ КРИТИКА, А СНИЖЕНИЕ НЕЙРОННОГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ЧУЖОГО СТАТУСА, ПОЗВОЛЯЮЩЕЕ УМЕНЬШИТЬ СОБСТВЕННУЮ ОШИБКУ И, ВМЕСТЕ С НЕЙ, СОЦИАЛЬНУЮ БОЛЬ.
Аналогичный механизм проявляется в реакции на интеллектуальное превосходство. Когда в дискуссии кто-то формулирует быстрее, точнее и глубже, его редко начинают расспрашивать. Гораздо чаще его объявляют «занудой», «теоретиком», «оторванным от жизни» или «слишком умным для реальности». Эти ярлыки выполняют ту же функцию — ПЕРЕВОДЯТ КОГНИТИВНУЮ АСИММЕТРИЮ В МОРАЛЬНЫЙ ИЛИ ЛИЧНОСТНЫЙ ДЕФЕКТ, СНИЖАЯ ВОСПРИНИМАЕМУЮ ИЕРАРХИЧЕСКУЮ РАЗНИЦУ.
В СЛУЧАЕ ПРИВЛЕКАТЕЛЬНЫХ ЖЕНЩИН ЭТОТ КОНФЛИКТ ПРИОБРЕТАЕТ ОСОБЕННО ЖЁСТКУЮ ФОРМУ. Красивая женщина автоматически активирует в мужском мозге системы вознаграждения и репродуктивной значимости. Но если она одновременно демонстрирует высокий интеллект или статус, ВКЛЮЧАЮТСЯ КОНКУРИРУЮЩИЕ СЕТИ СОЦИАЛЬНОГО СОПЕРНИЧЕСТВА.
Чтобы снять этот нейронный конфликт, психика обесценивает один из полюсов: либо её ум, либо её субъектность. ОТСЮДА ВОЗНИКАЮТ УСТОЙЧИВЫЕ КУЛЬТУРНЫЕ КЛИШЕ, В КОТОРЫХ КРАСОТА И ИНТЕЛЛЕКТ ОБЪЯВЛЯЮТСЯ ВЗАИМОИСКЛЮЧАЮЩИМИ.
Наконец, именно этим объясняется навязчивое стремление находить «скрытые дефекты» у успешных людей. Скандалы, разоблачения, слухи о том, что «на самом деле он не такой», притягательны не потому, что люди любят правду, а потому, что СНИЖЕНИЕ ЧУЖОГО СТАТУСА ВОССТАНАВЛИВАЕТ ВНУТРЕННЕЕ НЕЙРОННОЕ РАВНОВЕСИЕ. ЭТО ФИЗИОЛОГИЧЕСКИЙ СПОСОБ УМЕНЬШИТЬ ХРОНИЧЕСКИЙ СИГНАЛ СОБСТВЕННОЙ ОТНОСИТЕЛЬНОЙ НЕПОЛНОЦЕННОСТИ.
Во всех этих случаях наблюдается один и тот же алгоритм: когда чужое превосходство вызывает социальную боль, нервная система предпочитает не адаптацию, а её дешёвую замену — символическое разрушение источника угрозы.
******
Однако агрессия по отношению к успешным — не единственно возможная реакция. Тот же самый мозг способен реагировать на чужое превосходство прямо противоположным образом — интересом, уважением и стремлением учиться. Разница заключается в том, в каком режиме в данный момент работает система кодирования статуса.
Когда социальная среда воспринимается как относительно стабильная, а собственная позиция — как потенциально улучшаемая, чужой успех перестаёт кодироваться как потеря. В медиальной префронтальной коре и теменно-височных узлах включается режим моделирования другого агента: мозг начинает не сравнивать, а извлекать информацию — как именно этот человек достиг своего положения.
При этом дофаминовая система реагирует не снижением, а ожиданием будущего выигрыша. В таком состоянии чужие достоинства не нужно разрушать — их выгоднее подчеркнуть. Публичное восхищение, цитирование, рекомендация, внимательное слушание — это не культурная вежливость, а форма нейронной экономии: так мозг снижает неопределённость и повышает вероятность переноса успешных стратегий на самого себя.
Поэтому в реальной жизни этот режим выглядит узнаваемо. Люди тянутся к тем, кто умнее или успешнее; задают вопросы о методах; сохраняют и распространяют их тексты и выступления; открыто признают, что хотят у них научиться. Это не альтруизм и не идеализм — это ситуация, в которой чужой статус кодируется как доступ к полезной информации, а не как угроза.
Именно этим объясняется парадокс: В ОДНИХ СОЦИАЛЬНЫХ КОНТЕКСТАХ СИЛЬНЫХ НЕНАВИДЯТ, А В ДРУГИХ — ВОКРУГ НИХ ФОРМИРУЮТСЯ СООБЩЕСТВА УЧЕНИКОВ И ПОСЛЕДОВАТЕЛЕЙ. Разница не в морали людей, а в том, чувствует ли их нервная система, что рост возможен. Когда рост кажется недостижимым, мозг защищается через обесценивание, а когда рост представляется реальным, он переключается в режим обучения — и тогда чужой успех перестаёт вызывать агрессию.
******
К описанным выше двум режимам — агрессивному обесцениванию и обучающему восхищению — добавляется третий, очень характерный для человеческого общества: ЗАИМСТВОВАНИЕ СТАТУСА ЧЕРЕЗ АССОЦИАЦИЮ.
Мозг кодирует социальную иерархию не только по прямым признакам, но и по сетям связей. В медиальной префронтальной коре и височных ассоциативных областях формируются так называемые графы социального пространства: кто с кем связан, кто к кому имеет доступ, кто находится «ближе» к центрам влияния. ЭТИ СВЯЗИ УЧИТЫВАЮТСЯ ПОЧТИ ТАК ЖЕ, КАК СОБСТВЕННЫЕ ДОСТИЖЕНИЯ.
Поэтому даже поверхностный контакт с высокостатусным агентом — разговор, фотография, «мы знакомы» — изменяет нейронное представление о собственном положении. Часть его статуса как бы «перетекает» через ассоциацию. Это вызывает тот же самый дофаминовый отклик, что и реальные достижения, но без затрат на их получение.
Отсюда возникает хорошо знакомое поведение: люди охотно упоминают, что «встречались», «общались», «были знакомы» с известными или влиятельными фигурами, даже если контакт был минимальным. Для нервной системы это способ быстро повысить относительный ранг в глазах окружающих и — что важнее — в собственной внутренней модели.
В этом смысле такие рассказы — не пустое хвастовство, а форма нейробиологической компенсации статуса: когда прямых достижений недостаточно, мозг использует ближайший доступный источник — чужую иерархическую высоту, к которой удалось хотя бы символически прикоснуться.
Поэтому культура селфи со знаменитостями, демонстративных знакомств и «я был там, где были они» — это не поверхностная мода. Это продолжение того же самого механизма социальной регуляции, который в других условиях проявляется как зависть или как стремление учиться у сильных.
*****
"Фанатство" логично продолжает тот же самый нейробиологический ряд — от агрессии к сильным через обесценивание, через обучение и восхищение, к заимствованию статуса через ассоциацию.
Когда человек сталкивается с фигурой чрезвычайно высокого символического и социального ранга — артистом, мыслителем, публичным интеллектуалом, лидером, — его мозг может выбрать не конкуренцию и не учёбу, а третий путь: ВСТРОИТЬ ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА В СОБСТВЕННУЮ ИДЕНТИЧНОСТЬ.
Нейронно это реализуется через совместную работу медиальной префронтальной коры, которая кодирует «кто я», и теменно-височных сетей, моделирующих других агентов. В обычных условиях они разделяют «я» и «он». В "фанатстве" эта граница частично размывается: образ кумира становится частью собственной само-модели.
Его успехи, признание и статус начинают переживаться как «наши». Дофаминовая система усиливает этот процесс. Каждый раз, когда кумир получает одобрение, награды или внимание, в мозге фаната возникает вознаграждение, как если бы выиграл он сам. Это создаёт устойчивую петлю подкрепления, не требующую личных достижений.
Отсюда вытекают все характерные признаки фанатской культуры: подражание внешности, речи и вкусам; болезненная защита кумира от критики; агрессия к тем, кто ставит его под сомнение; ощущение собственной значимости через принадлежность к его миру. Это не просто любовь или восхищение — ЭТО НЕЙРОННАЯ СТРАТЕГИЯ ПЕРЕНОСА СТАТУСА И СМЫСЛА.
Если шапочное знакомство со знаменитостью даёт кратковременный «заём» её иерархической высоты, то "фанатство" превращает этот заём в постоянный источник нейрохимического поддержания идентичности. В условиях, где собственные пути к статусу и признанию ощущаются как закрытые или недоступные, такая стратегия оказывается для мозга особенно привлекательной.
Таким образом, фанаты — это не исключение из описанной логики, а её крайняя форма: когда чужой успех перестаёт быть угрозой или примером и становится частью собственного „я“, встроенной в нейронную модель личности.
__________________
Переходим к семейным отношениям…
В парных отношениях тот же самый механизм статуса и социальной боли проявляется особенно остро, потому что партнёр — это не абстрактный «другой», А ЧАСТЬ СОБСТВЕННОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ И СОЦИАЛЬНОГО ПОЛОЖЕНИЯ.
Когда в паре один из партнёров — чаще, но не обязательно, мужчина начинает развиваться быстрее, умнее, социально заметнее или внутренне сильнее, у второго возникает хроническая ошибка статуса внутри самой интимной связи. Это гораздо болезненнее, чем конкуренция с внешними людьми, потому что угроза исходит от того, кто уже встроен в систему «мы».
Если партнёр воспринимает этот разрыв как преодолимый, включается режим обучения и коэволюции: поддержка, обмен идеями, совместный рост. Но если его нервная система не видит возможности догнать или встроить чужой рост в собственную идентичность, она переходит в режим защиты.
ТОГДА ЗАПУСКАЕТСЯ ОБЕСЦЕНИВАНИЕ — НО НАПРАВЛЕННОЕ ВНУТРЬ ПАРЫ. Один из самых частых вариантов — расщепление партнёра на две неравные части.
В случае с красивой и умной женщиной это выглядит как одновременное восхищение её внешностью и систематическое принижение её интеллектуальной или агентной стороны. В терминах нейробиологии это попытка сохранить доступ к вознаграждению (привлекательность партнёра) и одновременно нейтрализовать угрозу (его субъектность и статус).
Поэтому появляются устойчивые бытовые формы: «ты красивая, но не умная», «ты эмоциональная, но не рациональная», «ты хорошая мать, но не профессионал». Они не описывают реальность — они перераспределяют статус внутри пары так, чтобы один оставался сверху.
В более тяжёлых вариантах этот механизм превращается в постоянное микроподавление: ирония, сомнение в компетентности, подрывание уверенности, обесценивание достижений. Для нервной системы это способ ежедневно снижать чужой внутренний ранг и тем самым уменьшать собственную социальную боль.
Снаружи это выглядит как «характер» или «токсичность», но нейробиологически - это защитная стратегия человека, который не может выдержать рост партнёра и потому вынужден превращать близость в иерархию.
_____________
Так вот принципиальное отличие между трактовками психологии и нейробиологии в том, как мы поставим вопрос, может ли человек изменить своё восприятие, а значит, и поведение. Надеюсь, это объяснит и то, почему в первом браке партнёры не решили той же проблемы, которую решили в следующих семейных отношениях.
С нейробиологической точки зрения вопрос «может ли человек измениться» формулируется иначе: МОЖЕТ ЛИ ЕГО ПРЕФРОНТАЛЬНАЯ СИСТЕМА ВЗЯТЬ ПОД КОНТРОЛЬ АВТОМАТИЧЕСКИЕ КОНТУРЫ СТАТУСА И УГРОЗЫ? Мы не можем по внешнему поведению однозначно определить, какие нейронные контуры доминируют в данный момент. «Свобода воли» не существует как отдельный модуль; она является продуктом конкуренции нейронных систем. Поэтому способность меняться — это не бинарное свойство личности, а состояние нейробиологической системы.
Поэтому то, что мы называем «характером» или «осознанностью», на уровне нервной системы является вопросом контроля над собственными автоматическими реакциями.
Когда чужой успех, рост партнёра или интеллектуальное превосходство активируют системы угрозы — амигдалу, островковую кору, переднюю поясную кору, — импульс обесценить или атаковать возникает до того, как включается размышление. Это быстрая, подкорковая реакция, эволюционно предназначенная для немедленного снижения риска. В этот момент человек не выбирает — он исполняет.
Возможность повести себя иначе появляется только, если в процесс успевают вмешаться префронтальные сети, отвечающие за долгосрочное планирование, моделирование последствий и удержание альтернативных интерпретаций. Именно они позволяют пережить социальную боль, не разряжая её через агрессию, и использовать её как сигнал к обучению или пересборке стратегии.
Но эти сети не работают в вакууме, их эффективность зависит от общего состояния нервной системы. Хронический стресс, ощущение безысходности, опыт того, что усилия не приводят к росту, постепенно смещают баланс в пользу оборонительных контуров. Тогда даже при искреннем желании измениться человек снова и снова возвращается к старым реакциям, потому что его мозг больше не видит безопасного пространства для паузы и переоценки.
Поэтому способность не обесценивать, не нападать и не разрушать чужой рост — ЭТО НЕ СТОЛЬКО ВОПРОС МОРАЛИ, СКОЛЬКО ПОКАЗАТЕЛЬ ТОГО, что нервная система располагает достаточным ресурсом, чтобы выдерживать социальную асимметрию. Там, где этот ресурс есть, люди действительно могут учиться и меняться. Там, где его нет, биология снова и снова будет выбирать защиту вместо развития.
********
Вновь присоединившимся читателям, ещё трудно уловить, как или почему я отвечаю \ не отвечаю людям или на определённые комментарии вообще, или почему в бан улетает вся группа, поставившая «ЛАЙК» на чужой комментарий, я попробую пояснить подход в общем смысле.
Комментарий в социальной сети — это не просто мнение, это поведенческий срез того, какие нейронные контуры в данный момент доминируют.
Если человек реагирует на чужую работу позитивно в целом, то это означает, что его система статуса находится в режиме обучения: чужое превосходство кодируется как источник информации, а не как угроза.
Если же реакцией становится сарказм, морализаторство, попытка унизить, увести разговор в личные дефекты автора или «разоблачить» его мотивацию, это признак того, что активирована система социальной боли и угрозы. В таком состоянии мозг не ищет истины — он снижает давление от собственного статусного дефицита.
Опытный профессионал, регулярно наблюдающий сотни таких реакций, начинает видеть за формулировками не содержание, а нейронный режим, в котором находится комментатор.
Одни тексты читаются как исследовательский интерес, другие — как защитная реакция на ощущение собственной неадекватности в данной теме.
Важно, что это не про интеллект, как таковой. Высокообразованный человек в состоянии угрозы пишет так же, как и необразованный: через обесценивание, иронию, агрессию или смещение темы. И наоборот, человек со скромным формальным бэкграундом, но в режиме безопасности, может задавать точные и продуктивные вопросы.
В этом смысле комментарии — это не столько обратная связь к тексту, сколько диагностический материал о состоянии социальной нервной системы их автора. Именно поэтому одни и те же публикации вызывают у разных людей либо рост и диалог, либо всплеск враждебности, у каждого они попадают в разные нейробиологические контексты.
______________________
Постоянно возникающий вопрос о моих целях)))))В идеале, я стремлюсь объяснить именно общую теорию, разумные головы, чьи сети находятся в режиме обучения, непременно найдут, как переложить сказанное, на свои личные ситуации, без чьей-либо помощи… никто не знает вас лучше вас самих, и принципиально важно, чтобы ответ вы нашли сами.
Я очень хорошо отличаю вопросы, которые действительно требуют дополнительного прояснения по теории, и тогда они вырастают в тему новой публикации, от попытки превратить меня в бесплатную городскую справку)))), и такие попытки я пресекаю сходу и предлагаю, спросить у Гугла, нанять платного «объясняльщика» или пойти учиться в ВУЗ. В моём представлении это – форма паразитизма на других, которая прикрывается проявлением интереса к текстам… или того хуже, как в поликлинике « а мне только спросить».
Опять же, в идеале, хотелось бы собрать круг людей, которым, во-первых, понято то что я пишу и как, а во-вторых, получить от них комментарии, которые будут читать все остальные с неменьшим интересом, чем сами публикации.
Все ссылки на уже опубликованные циклы, касающиеся медицины – в первой верхней публикации моей личной страницы. Все сведения обо мне указаны в профайле.
И да, я пользуюсь помощью чатботов. Чатботы для меня — это многоязычная редакторская группа, которая помогает с переводами, проверяет орфографию, упрощает или переформулирует сложные конструкции. По сути, они выполняют ту же функцию, что и традиционная редакция: помогают тексту стать чище, яснее и точнее, не подменяя собой автора. Кто сомневается, что я умею писать в разных стилях без помощи чатботов, может почитать старые публикации, начиная с 2011-го, написанные до появления самих чатботов. ИЗВИНИТЕ, уже надоело отдельно отвечать каждому, кто выучил новое слово «чатбот». Кто считает, что чатботы могут сами такое писать – пробуйте, желаю удачи.

Это часть снова написана по комментариям к публикациям, и видимо, есть смысл подробнее объяснить, что я бросаю камни не в психологов, а теорию психологии, которая мне видится тупиковой веткой, давно засохшей на древе «наук о человеке».
Будь моя воля, я бы отобрала лицензию у ВУЗов, которые принимает на факультет психологии студентов без сдачи вступительных экзаменов, равных требованиям для мединститутов, у тех, у которых в программе обучения нет нейрофизиологии и нейробиологии, чтобы не готовить людей, которым придётся пол жизни доучиваться где-то ещё по окончании таких ВУЗов или вообще уйти из профессии. По ходу дела, обесценю курсы, типа «как стать миллионером» и им подобным.)))))
*****
Современная психология, особенно в её популярном и терапевтическом виде, построена на негласном предположении, что человек является субъектом своих реакций, то есть тем, кто осознаёт, выбирает и, при достаточной мотивации, способен изменить собственные внутренние процессы.
Это предположение не формулируется прямо, но пронизывает почти весь психологический дискурс: ЕСЛИ ЧЕЛОВЕК ПОНЯЛ ПРИЧИНУ СВОИХ СТРАДАНИЙ, ЕСЛИ ОН ОСОЗНАЛ ТРАВМУ, ЕСЛИ ОН НАУЧИЛСЯ РАСПОЗНАВАТЬ ЭМОЦИИ И ВЫСТРАИВАТЬ БОЛЕЕ ЗДОРОВЫЕ ИНТЕРПРЕТАЦИИ ПРОИСХОДЯЩЕГО, ТО ЕГО ПОВЕДЕНИЕ И ПЕРЕЖИВАНИЯ ДОЛЖНЫ ИЗМЕНИТЬСЯ. Именно это и составляет обещание психологии — обещание управляемости себя через осознание.
Однако нейробиология, за последние десятилетия накопившая огромный массив данных о том, как реально устроены регуляторные системы мозга, демонстрирует, что эта картина, мягко говоря, фундаментально неполна. Она не просто упрощена — она СИСТЕМАТИЧЕСКИ ИСКАЖАЕТ МЕХАНИЗМ ТОГО, ЧТО В ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ УПРАВЛЯЕТ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМИ РЕАКЦИЯМИ.
Сознание это – НАБЛЮДАТЕЛЬ, а не УПРАВЛЯЮЩИЙ!!!
Психология исторически вынуждена работать с тем, что доступно интроспекции: с мыслями, чувствами, мотивациями, интерпретациями. Именно поэтому в центре её модели стоит переживающее и объясняющее себя «Я».
КОГДА ЧЕЛОВЕК ГОВОРИТ «Я РЕШИЛ», «Я ПОЧУВСТВОВАЛ», «Я ВЫБРАЛ», ПСИХОЛОГИЯ ПРИНИМАЕТ ЭТИ ФОРМУЛЫ ЗА ОПИСАНИЕ ПРИЧИН ПРОИСХОДЯЩЕГО.
Нейробиология же показывает иную последовательность событий. Большинство поведенческих и эмоциональных реакций формируется в глубинных, эволюционно более древних сетях — в лимбической системе, в дофаминовых и серотониновых контурах, в системах оценки угрозы, вознаграждения и социальной значимости.
Эти сети непрерывно вычисляют вероятности: что опасно, что полезно, что повышает статус, что снижает риск отвержения. Их работа происходит быстрее, чем осознавание, и именно она определяет, какая реакция будет запущена.
СОЗНАТЕЛЬНОЕ «Я» ПОДКЛЮЧАЕТСЯ ПОЗЖЕ, оно не инициирует процесс, а реконструирует его в форме рассказа: почему я так поступил, что я чувствую, что я хотел. Психология работает с этим рассказом, потому что это единственное, что можно спросить у человека напрямую. Но рассказ — это не механизм!!! За то он создаёт ИЛЛЮЗИЮ ПРОИЗВОЛЬНОГО ИЗМЕНЕНИЯ.
Из этой путаницы уровней она и возникает: если я понял, что со мной происходит, значит, я могу это изменить. В психологической логике это выглядит естественно, поскольку осознание трактуется как доступ к рычагам управления. В нейробиологической реальности осознание — это всего лишь изменение модели, которую мозг строит о самом себе, но не обязательное изменение тех сетей, которые порождают автоматические реакции.
Изменение в строгом смысле — это не появление новой интерпретации, а изменение вероятностей срабатывания тех или иных нейронных цепей. Чтобы реакция стала другой, старая связь должна ослабнуть, а новая — укрепиться. Это требует повторения, контекста, подкрепления и времени.
Однократный инсайт, каким бы точным он ни был, не обладает достаточной энергией, чтобы переписать устойчивые паттерны угрозы, стыда, зависимости от оценки или импульсивного поиска разрядки.
Отсюда и возникает знакомый многим опыт: человек всё понимает, может прекрасно объяснить, почему он реагирует так, а не иначе, но в реальных ситуациях продолжает воспроизводить то же самое. ЭТО НЕ ЛИЦЕМЕРИЕ И НЕ ОТСУТСТВИЕ ВОЛИ. ЭТО КОНФЛИКТ МЕЖДУ КОГНИТИВНЫМ ОПИСАНИЕМ И НЕЙРОННОЙ ДИНАМИКОЙ.
Почему терапия часто даёт облегчение, но не перестройку? Да потому, что психотерапия, особенно в форматах, ориентированных на разговор, рефлексию и смысл, действительно способна приносить значительное облегчение. Человеку становится легче, когда его понимают, когда его переживания получают объяснение, когда исчезает ощущение абсурдности и вины. Меняется интерпретация происходящего, снижается уровень субъективного страдания, появляется чувство контроля.
ОДНАКО ОБЛЕГЧЕНИЕ И ИЗМЕНЕНИЕ — НЕ ОДНО И ТО ЖЕ!!! Облегчение возникает за счёт снижения внутреннего напряжения и угрозы, тогда как изменение требует переобучения автоматических реакций. Если терапия остаётся на уровне слов, интерпретаций и эмоциональной поддержки, она может стабилизировать состояние, но не обязательно перестроить те контуры, которые запускают деструктивное поведение в реальных триггерах.
С точки зрения нейробиологии устойчивое изменение требует, чтобы человек многократно проходил через ситуации, которые раньше запускали старый паттерн, но теперь сопровождаются другим исходом и другим подкреплением. Именно в этих повторениях формируется новая карта того, что безопасно, что эффективно и что вознаграждается. БЕЗ ЭТОГО МОЗГ ПРОДОЛЖАЕТ СЧИТАТЬ СТАРЫЕ СТРАТЕГИИ НАИБОЛЕЕ НАДЁЖНЫМИ, ДАЖЕ ЕСЛИ СОЗНАНИЕ С НИМИ НЕ СОГЛАСНО.
Психология превосходно описывает, как человек переживает свою жизнь, какие смыслы он ей придаёт и какие истории рассказывает о себе. Она незаменима там, где нужно работать с субъективным опытом. Но она систематически переоценивает роль этого опыта в управлении поведением.
Нейробиология не отменяет психологию, но она ставит ей границы. Она показывает, что между «я понимаю» и «я реагирую иначе» лежит физический процесс перестройки сетей, зависящий от подкреплений, среды, уровня возбуждения и индивидуальной нейрохимии.
КОГДА ЭТОТ УРОВЕНЬ ИГНОРИРУЕТСЯ, ТЕРАПИЯ НАЧИНАЕТ ОБЕЩАТЬ ТО, ЧТО НЕ МОЖЕТ ГАРАНТИРОВАТЬ, А ЧЕЛОВЕК — ВИНИТЬ СЕБЯ ЗА ТО, ЧТО «НЕДОСТАТОЧНО СТАРАЕТСЯ».
В ЭТОМ И СОСТОИТ ГЛАВНЫЙ РАЗРЫВ МЕЖДУ ПСИХОЛОГИЧЕСКИМ НАРРАТИВОМ И НЕЙРОБИОЛОГИЧЕСКОЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ: МЫ НЕ ЯВЛЯЕМСЯ СВОБОДНЫМИ РЕЖИССЁРАМИ СВОИХ РЕАКЦИЙ, А ЛИШЬ ТЕМ УРОВНЕМ СИСТЕМЫ, КОТОРЫЙ СПОСОБЕН ИХ НАБЛЮДАТЬ И КОММЕНТИРОВАТЬ. И ПОКА ЭТО РАЗЛИЧИЕ НЕ БУДЕТ ПРИЗНАНО, РАЗГОВОРЫ ОБ ИЗМЕНЕНИЯХ БУДУТ СНОВА И СНОВА УПИРАТЬСЯ В ОДНО И ТО ЖЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ МЕЖДУ ПОНИМАНИЕМ И ТЕМ, ЧТО МОЗГ ФАКТИЧЕСКИ ДЕЛАЕТ.
Ребята, что могу сказать… читайте каждую публикацию этого же цикла (их там уже штук 70), если вы хотите понимать, что и почему у вас не получается, или почему «хочу» не переходит в «могу» без целого ряда условий, и почему ваши дети\внуки такие, а не другие)))). По отзывам внимательно прочитавших, эффект будет выше, чем после прочтения учебника по психологии.
__________________________________
Отвечаю в принципе на комментарий Виты Малыгиной к этой публикации, но часть тезисов прозвучала и у других комментаторов, поэтому попробую охватить и их. Спорить о чём-либо я не стану, потому что я вижу и знаю результат и могу сравнить, как работает с проблемами (травмами) людей центр где сидят нейробиологи, в том же Стенфорде, и каков результат у традиционных психологов, когда клиенты просто меняют самого психолога в связи отсутствием результата и годами ходят по кругу.
В психотерапевтической среде (исходя из комментариев) часто звучит формулировка, что сознание управляет лишь небольшой частью наших действий, тогда как основное определяется телесными и бессознательными процессами; что эмоции представляют собой не столько переживания, сколько сконструированные мозгом состояния; что терапия работает не на уровне «рассказов», а на уровне глубинных нейронных изменений; и что разные школы, от юнгианских до психодрамы и сэндплея, действительно сопровождаются перестройкой связей в мозге. Это подаётся как доказательство того, что современная психотерапия уже давно ушла от наивной веры в сознательное Я и потому не обещает ничего невозможного.
Формально это верно. Но здесь скрыта принципиальная подмена уровней объяснения. То, что любые сильные переживания сопровождаются нейронной активностью и даже изменениями в связях, не делает их механизмом устойчивого изменения поведения.
Любая эмоция, любой инсайт, любое откровение, испуг, влюблённость, религиозный экстаз или даже разговор с астрологом также меняют состояние мозга. Нейронные изменения происходят всегда. Вопрос не в том, происходят ли они, а в том, какие именно системы перенастраиваются и закрепляются ли эти изменения в тех контурах, которые реально управляют автоматическими реакциями на угрозу, социальную оценку и неопределённость.
Сильная терапевтическая сессия может создать ощущение глубины, катарсиса, открытия, облегчения. Но нейробиологически это чаще означает мощную активацию и временную модуляцию, а не переписывание вероятностей реакций. Чтобы человек в реальной ситуации отреагировал иначе, должны быть многократные эпизоды, в которых прежний триггер сопровождается новым исходом и новым подкреплением. Без этого мозг продолжает считать старую стратегию самой надёжной, даже если сознание её больше не одобряет.
Показателен аргумент о том, что иногда после долгой терапии человек может сходить к астрологу, услышать что-то созвучное и после этого радикально изменить свою жизнь, например найти работу или выйти из разрушительных отношений.
Этот пример на самом деле вскрывает главное: если такие сдвиги возможны после любого внешнего воздействия, значит решающим является не теория и не символическое объяснение, а то, как в мозге меняется оценка будущего, уровень страха и ожидание вознаграждения. Это дофаминовые и лимбические системы, а не психологические интерпретации.
Терапия, коучинг, астрология и любые другие формы воздействия становятся лишь разными способами задеть эти системы, не понимая их устройства.
Психотерапевтический дискурс часто заявляет, что давно знает о бессознательном и не считает сознание центром управления. Но при этом он продолжает работать теми же инструментами, которые принадлежат уровню сознательных моделей: словами, символами, историями, инсайтами.
Это похоже на ситуацию, в которой известно, что компьютер работает на уровне транзисторов и токов, но ремонт всё равно ведётся через обсуждение того, что происходит на экране.
Перепрошивка реакций возможна только тогда, когда затронуты и переобучены реальные системы подкрепления и угрозы. Именно это различие и определяет, почему терапия так часто работает хуже, чем обещает психология.
Я понимаю, что господа-психологи защищают свою модель и годы, потраченные на обучение психологии, поэтому смысла в споре нет, поступайте, как считаете нужным и оставайтесь с любой точкой зрения. Если бы проблема решалась на уровне знания и осознания, то любой, прочитавший книгу по психологии, уже бы избавился от своих проблем.

Самооценку принято описывать как внутреннее чувство уверенности или неуверенности, как отношение человека к самому себе, как производную от опыта успехов и неудач, однако подобное объяснение слишком поверхностно и плохо работает в тех случаях, когда мы сталкиваемся с резким и, на первый взгляд, необъяснимым обвалом у людей, чьи способности, интеллект и профессиональный уровень никуда не исчезли.
Если рассматривать самооценку не в психологическом, а в инженерном смысле, становится ясно, что она представляет собой не эмоцию и не убеждение, а рабочую модель, с помощью которой мозг оценивает вероятность успеха собственных действий в конкретной среде и на основании этой оценки принимает решения — действовать, воздержаться, рискнуть или отступить.
Эта модель складывается из нескольких базовых компонентов, которые в устойчивой социальной системе обычно формируются автоматически и незаметно для самого человека.
Во-первых, это понимание того, какие действия в принципе доступны и осмысленны, какие навыки могут быть применены и какие усилия соразмерны ожидаемому результату.
Во-вторых, это шкала сравнения, позволяющая ориентироваться не в абстрактном вакууме, а относительно других людей, уровней и позиций, что даёт ощущение масштаба и места в распределении.
В-третьих, это регулярная и интерпретируемая обратная связь со стороны среды, которая пусть и не всегда приятна, но позволяет корректировать поведение и уточнять модель.
И, наконец, это предсказуемость последствий, благодаря которой человек с приемлемой точностью понимает, к чему приведёт то или иное действие, и потому не тратит когнитивные ресурсы на постоянную неопределённость.
Пока эти элементы присутствуют, самооценка остаётся относительно стабильной даже у людей с разным уровнем способностей, потому что она опирается не на фантазии о себе, а на непрерывно обновляемую систему калибровки.
Разрушение начинается в тот момент, когда эта система перестаёт соответствовать реальности, но человек продолжает пользоваться ею по инерции, не осознавая, что сами измерительные инструменты больше не валидны.
Именно здесь возникает главная и по-настоящему разрушительная ошибка, которую совершают даже очень сильные люди, потому что, они продолжают оценивать себя по шкале, которая больше не существует, и интерпретируют отсутствие подтверждений как доказательство собственной несостоятельности.
В привычной среде человек годами привыкает к тому, что его действия вызывают определённые реакции, что усилие определённого порядка даёт результат определённого масштаба, что уровень его компетенции считывается окружающими без дополнительных пояснений.
Когда эта связка внезапно разрывается, мозг не делает нейтральный вывод о смене условий, а склонен к гораздо более простому и потому опасному объяснению: если мои действия перестали работать, значит, проблема во мне.
При этом сама возможность того, что прежняя система координат больше не применима, зачастую даже не рассматривается, поскольку до этого она годами работала без сбоев и воспринималась как естественный фон реальности.
Особую опасность эта ошибка представляет потому, что самооценка выполняет функцию внутреннего регулятора риска, и когда она искажается, меняется не только ощущение себя, но и характер поведения.
Человек начинает избегать действий с отложенным эффектом, перестаёт инвестировать усилия в сложные задачи, снижает планку ожиданий или, напротив, действует импульсивно и несистемно, что быстро создаёт иллюзию подтверждения первоначального вывода о собственной деградации. На этом этапе уже не требуется внешнего давления, потому что искажённая модель сама производит решения, которые ухудшают положение и укрепляют ощущение провала.
Эмиграция в этом смысле является не причиной, а идеальным стресс-тестом для самооценки, поскольку она одномоментно выбивает все элементы, на которых эта модель держалась.
Карта действий перестаёт совпадать с реальностью, и то, что раньше приводило к результату, оказывается неэффективным или вовсе неприменимым.
Шкала сравнения исчезает, поскольку человек больше не понимает, с кем именно он сопоставим, какие уровни являются средними, а какие — выдающимися.
Обратная связь становится разреженной, непрямой или вовсе отсутствует, а предсказуемость последствий падает настолько, что любое действие начинает восприниматься как лотерея.
В результате самооценка начинает разрушаться не потому, что человек стал слабее, глупее или менее компетентным, а потому что его мозг лишился рабочей модели оценки собственной эффективности и продолжает пользоваться старой, не получая от неё подтверждений.
Эмиграция не ломает людей как таковых, но она беспощадно ломает автоматические механизмы калибровки, которые раньше работали незаметно и надёжно, и если этот уровень не осознан, дальнейшие попытки «поднять уверенность» или «поверить в себя» оказываются бесполезными, поскольку проблема лежит не в эмоциях, а в несоответствии используемой шкалы реальности.
Именно из этой точки становится возможным дальнейший разговор о том, почему прошлые достижения обнуляются, почему отсутствие понятных критериев разрушает мотивацию, почему молчание среды ошибочно читается как отрицательная оценка и почему фраза «я был специалистом там» не конвертируется в новый контекст, хотя сами способности при этом никуда не исчезают.

Это продолжение темы двух предыдущих публикаций, но глобально, это продолжение цикла по нейробиологии, поэтому снова рекомендую читать прямо с первой части, поскольку я не повторяю уже сказанное и рассчитываю на прочитавших.
После того как привычная система калибровки перестаёт работать, человек оказывается в ситуации, которую мозг воспринимает как принципиально ненормальную, поскольку для любой сложной нервной системы отсутствие позиции в иерархии опаснее, чем низкая позиция.
Пока есть понимание «где я», даже если это место далеко от желаемого, сохраняется возможность прогнозировать поведение среды и корректировать собственные действия, однако в момент, когда это понимание исчезает, мозг теряет опору для принятия решений и вынужден заполнять пустоту предположениями.
Ключевая проблема здесь заключается в том, что человеческий мозг плохо переносит неопределённость статуса (об этом уже написано) и практически не умеет оставлять её незаполненной. Если он не получает информации о своём положении, он не удерживает эту пустоту как временную, а стремится немедленно интерпретировать её, причём делает это не нейтральным образом, а в сторону наиболее консервативного и защитного вывода.
Логика этого механизма проста и эволюционно понятна: в условиях неизвестной иерархии безопаснее считать себя низко расположенным, чем ошибочно приписать себе высокий статус и понести за это последствия.
Именно поэтому отсутствие сигналов о своём месте почти автоматически интерпретируется как сигнал неблагоприятный, даже если объективных оснований для этого нет. Человек начинает исходить из предположения, что он находится внизу распределения, что его вклад незначителен, что его либо не видят, либо считают недостаточно компетентным, и эта гипотеза становится рабочей не потому, что она подтверждена, а потому, что она снижает риск ошибочных действий. МОЗГ ВЫБИРАЕТ НЕ ИСТИНУ, А БЕЗОПАСНОСТЬ. (Это тоже подробно разобрано)
В прежней среде эта проблема редко возникала, поскольку позиция человека постоянно подтверждалась множеством мелких, зачастую неосознаваемых сигналов, начиная от характера задач, которые ему доверяли, и заканчивая тем, как к нему обращались, как реагировали на его предложения и насколько предсказуемыми были последствия его инициатив.
В новой среде эти сигналы либо отсутствуют, либо настолько разрежены и непрямы, что не складываются в целостную картину, а потому мозг остаётся без данных, необходимых для построения внутренней карты.
В этот момент происходит ещё одна важная подмена, которую человек, как правило, не замечает. Отсутствие информации о своём месте интерпретируется не как временное состояние системы, в которой он пока не встроен, а как характеристика его собственной ценности. Внутренний вопрос «где я нахожусь в этой среде» незаметно превращается в утверждение «я здесь никто», и это утверждение начинает влиять на поведение так, словно оно является установленным фактом.
Особенно разрушительным этот процесс становится потому, что он запускает цепочку вторичных эффектов. Человек, считающий себя находящимся внизу иерархии, начинает действовать осторожнее, реже проявлять инициативу, избегать ситуаций, в которых его вклад может быть оценён, и тем самым ещё сильнее сокращает количество сигналов, по которым среда могла бы его считать и отразить.
Таким образом, первоначальная неопределённость превращается в самоподдерживающееся состояние, где отсутствие данных интерпретируется как подтверждение худшего сценария.
Важно подчеркнуть, ЧТО В ЭТОМ ПРОЦЕССЕ НЕТ НИ СЛАБОСТИ ХАРАКТЕРА, НИ НЕДОСТАТКА ИНТЕЛЛЕКТА, НИ «ПЛОХОЙ АДАПТАЦИИ» В БЫТОВОМ СМЫСЛЕ. Это нормальная работа когнитивной системы, оказавшейся в среде с разорванной обратной связью и отсутствующей шкалой. Проблема не в том, что человек делает неправильные выводы осознанно, а в том, что сама архитектура мышления склоняет его к выбору наименее рискованной интерпретации при дефиците информации.
Именно здесь становится понятно, почему для столь многих людей эмиграция сопровождается ощущением резкого падения самооценки, хотя объективно их способности, опыт и уровень мышления остаются прежними. Самооценка в этот момент разрушается не от внешней оценки, а от её отсутствия, которое мозг вынужден заменить предположением, и, не имея других ориентиров, выбирает предположение, минимизирующее потенциальный ущерб.
Этот механизм особенно хорошо виден в бытовых, на первый взгляд, эпизодах, которые сами по себе кажутся незначительными, но при накоплении начинают менять поведение.
Человек, который в прежней среде привык к тому, что его мнение вызывает реакцию — согласие, возражение, уточнение, спор, — в новой среде сталкивается с тем, что его предложения часто остаются без ответа. Их не опровергают, не критикуют и не обсуждают, и именно это молчание становится источником тревожной интерпретации. Вместо вывода о том, что идея просто не попала в текущий фокус или была отложена, мозг склонен заключить, что она недостаточно значима, а вместе с ней — и тот, кто её высказал.
Похожая ситуация возникает и в профессиональных контекстах, когда человек подаёт резюме или выходит на рынок с предложением своих услуг. В прежней системе отказ или отклик, даже отрицательный, всё равно выполнял калибровочную функцию, потому что давал понять, где проходит граница требований и насколько человек от неё удалён.
В новой среде отсутствие ответа вообще становится нормой, и именно эта норма переживается как личный провал, потому что мозг интерпретирует её не как перегруз системы или иной порядок коммуникации, а как сигнал о собственной невидимости или ненужности.
Ещё один типичный пример связан с повседневными социальными взаимодействиями, которые раньше служили фоном подтверждения статуса. Человек замечает, что к нему реже обращаются за советом, реже задают вопросы, реже инициируют обсуждение, и делает вывод, что его компетентность не признаётся, хотя на самом деле среда просто ещё не научилась использовать его как источник информации.
В прежней системе это использование формировалось годами через совместную работу и повторяющиеся ситуации, тогда как в новой он ожидает схожей динамики почти сразу, не учитывая, что сами механизмы включения здесь работают иначе и требуют большего времени или иных условий.
Даже в нерабочих контекстах этот эффект проявляется достаточно ярко. Человек, привыкший к определённому уровню социального отклика, начинает замечать, что его присутствие в разговорах не вызывает прежнего резонанса, что шутки «не подхватываются», реплики не разворачиваются в обсуждение, а диалоги быстро сходят на нет.
Вместо того чтобы интерпретировать это как отсутствие общего контекста или недостаток общей истории, мозг снова делает более простой и потому опасный вывод о снижении собственной ценности как собеседника.
Общее у всех этих примеров одно и то же, то, что человек сталкивается не с отрицательной оценкой, а с нехваткой сигналов, которые раньше автоматически формировали ощущение позиции. Однако поскольку в прежнем опыте отсутствие сигнала почти всегда означало что-то неблагоприятное, мозг переносит эту логику в новую среду и начинает считать тишину эквивалентом отрицательного ответа. Это не осознанная интерпретация, а быстрый и грубый способ восстановить хоть какую-то определённость в ситуации, где её больше нет.
Со временем такие эпизоды начинают накапливаться и формировать устойчивый фон, на котором человек всё реже проверяет свои гипотезы действием и всё чаще действует исходя из предположения о собственной низкой позиции. Он перестаёт предлагать, инициировать, уточнять, потому что заранее ожидает отсутствия реакции, и тем самым сам сокращает поток данных, по которым среда могла бы его считать и отразить. Так абстрактная проблема отсутствия шкалы превращается в конкретное поведенческое изменение, которое уже выглядит как подтверждение первоначального вывода.
Именно здесь становится особенно важно различить, что происходит на самом деле, потому что, человек сталкивается не с реальным снижением своих возможностей и не с объективным обесцениванием, а с ситуацией, в которой привычные каналы обратной связи временно не работают, а новые ещё не сформированы.
Пока это различие не осознано, любые отдельные эпизоды — молчание, отсутствие отклика, неясные реакции — будут складываться в одну и ту же картину личной несостоятельности, хотя источник этой картины лежит не в человеке, а в устройстве среды и в том, как мозг реагирует на потерю ориентиров.
С нейробиологической точки зрения это означает лишь одно: при отсутствии интерпретируемой обратной связи мозг перестаёт обучаться и начинает снижать активность не потому, что «не справляется», а потому что в текущих условиях любое действие становится плохо прогнозируемым.
Именно здесь становится понятно, почему в этой ситуации так часто оказываются неэффективными, а иногда и откровенно бесполезными психологические и коучинговые интервенции, даже если они формально корректны, доброжелательны и опираются на проверенные методы.
Дело не в качестве специалистов и не в «плохой психологии», а в том, что уровень вмешательства не совпадает с уровнем сбоя. Когда проблема лежит в отсутствии внешних сигналов и предсказуемости среды, попытка работать исключительно с внутренними переживаниями человека неизбежно промахивается мимо причины.
Психологическая работа, как правило, направлена на интерпретации, чувства и отношения человека к самому себе, и в нормальных условиях это действительно имеет смысл, поскольку внутренние и внешние процессы находятся в относительном равновесии.
Однако в ситуации эмиграции это равновесие нарушено структурно: среда перестаёт давать данные, необходимые для калибровки, а потому внутренние состояния являются не источником проблемы, а её следствием. Работа с тревогой, неуверенностью или ощущением обесценивания в таком контексте напоминает попытку отрегулировать показания прибора, не восстановив подачу сигнала, на который этот прибор изначально рассчитан.
Особенно наглядно это проявляется в тех случаях, когда человеку предлагают «переосмыслить свои убеждения», «поверить в свою ценность» или «перестать обесценивать прошлый опыт», не затрагивая при этом вопроса о том, каким образом в новой среде вообще формируется обратная связь и по каким признакам здесь считывается эффективность.
В РЕЗУЛЬТАТЕ ЧЕЛОВЕК ОКАЗЫВАЕТСЯ В ДВОЙНОЙ ЛОВУШКЕ, потому что, с одной стороны, он объективно не получает данных для обновления модели, а с другой — начинает воспринимать это как собственную когнитивную или эмоциональную несостоятельность, потому что ему предлагают искать причину внутри себя.
Коучинговые подходы в этой точке оказываются ещё более уязвимыми, поскольку они почти всегда исходят из предположения, что цели ясны, критерии успеха заданы, а система реагирует на усилия достаточно прямолинейно.
ИМЕННО ЭТИ ПРЕДПОСЫЛКИ И ОКАЗЫВАЮТСЯ НАРУШЕННЫМИ В СИТУАЦИИ ЭМИГРАЦИИ, где человек не понимает, какие именно действия имеют значение, какие остаются незамеченными и по каким правилам происходит отбор. Давление на активность и требование «действовать больше» в таких условиях не восстанавливают мотивацию, а усиливают защитный спад, поскольку увеличивают количество действий с непредсказуемым исходом и тем самым подтверждают для мозга гипотезу о небезопасности усилий.
Хотелось бы снова подчеркнуть, что в этом рассуждении нет обвинения ни психологов, ни коучей и нет утверждения об их бесполезности в принципе. Речь идёт о другом, речь о системной ошибке уровня, когда инженерная проблема отсутствия сигналов и шкалы подменяется моральной или эмоциональной задачей «правильного отношения к себе».
Такая подмена не только не решает исходную задачу, но и нередко усиливает внутреннее давление, потому что человек начинает считать себя ответственным за состояние, которое на самом деле порождено внешними условиями и особенностями работы нервной системы.
На этом месте различие подходов становится особенно наглядным, если сопоставить типичные рекомендации, которые человек слышит в психологическом или коучинговом формате, с тем, что из той же ситуации следовало бы сделать, исходя из понимания работы мозга.
Чаще всего психолог или коуч, сталкиваясь с описанным состоянием, будет говорить о необходимости изменить внутреннюю интерпретацию происходящего. Человеку предлагают заметить, как он обесценивает себя, усомниться в собственных негативных выводах, напомнить себе о прошлых достижениях, перестать ждать внешнего подтверждения и опираться на внутреннее ощущение ценности. В более активной версии ему могут рекомендовать «действовать смелее», чаще проявляться, расширять сеть контактов, пробовать новое и не воспринимать отсутствие отклика как личный отказ.
С точки зрения внутреннего диалога всё это звучит разумно и даже поддерживающе, однако на уровне нейробиологии такие советы не затрагивают ключевой дефицит. Они предполагают, что проблема заключается в ошибочной интерпретации сигналов, тогда как в действительности сигналов просто нет или они не считываются как сигналы. Мозгу предлагают изменить отношение к ситуации, не предоставляя ему данных, необходимых для обучения, и потому он не может обновить модель, сколько бы человек ни убеждал себя в обратном.
Если бы на эту же ситуацию смотрели с нейробиологической логикой, рекомендации звучали бы принципиально иначе. Речь шла бы не о том, чтобы «поверить в себя» или «снизить значимость внешней оценки», а о том, чтобы искусственно создать условия, в которых действия снова начинают давать интерпретируемый отклик. Не масштабные цели, не абстрактный рост и не расширение горизонтов, а маленькие, локальные, почти технические шаги, где связь между действием и результатом становится считываемой.
Например, вместо совета «проявляйся больше» акцент был бы смещён на поиск узких контекстов, где обратная связь гарантирована по определению: ограниченные группы, конкретные задачи, взаимодействия с заранее заданными правилами реакции. Вместо призывов «не обесценивать прошлый опыт» — перевод этого опыта в формы, которые дают быстрый и однозначный отклик здесь и сейчас, пусть даже на уровне минимальных подтверждений. Вместо давления на активность — сокращение поля действий до тех, где вероятность реакции высока, а последствия предсказуемы.
С нейробиологической точки зрения цель на этом этапе состоит не в том, чтобы вернуть уверенность или мотивацию как таковые, а в том, чтобы восстановить саму возможность обучения. Мозгу нужно снова начать получать сигналы, по которым он может различать «это сработало» и «это не сработало», потому что именно из этого различия постепенно и складывается ощущение позиции, масштаба и собственной эффективности. Пока этого не происходит, любые разговоры о самооценке остаются декларациями, не имеющими опоры в работе системы.
Именно поэтому люди часто выходят из терапии или коучинга с ощущением, что «всё понял, но ничего не изменилось». Они действительно поняли многое на уровне слов и интерпретаций, однако нервная система так и не получила новых данных, а значит, была вынуждена продолжать действовать в прежнем защитном режиме. В этом нет ни сопротивления, ни лени, ни скрытых выгод, а есть лишь логика системы, которая не обучается без обратной связи.
Отсюда становится ясно, что ВЫХОД ИЗ ЭТОГО СОСТОЯНИЯ ЛЕЖИТ НЕ В УСИЛЕНИИ РАБОТЫ НАД СОБОЙ, А В СМЕНЕ ФОКУСА С ВНУТРЕННИХ ОБЪЯСНЕНИЙ НА ВОССТАНОВЛЕНИЕ УСЛОВИЙ, при которых мозг снова может корректно калибровать действия, считывать отклик и постепенно выстраивать новое понимание своего места в среде.
Чтобы это перестало звучать абстрактно, имеет смысл рассмотреть не «подход», а одно конкретное действие, которое человек может предпринять, и посмотреть, как по-разному его интерпретируют психологический и нейробиологический уровни.
Типичная ситуация после эмиграции выглядит так: человек несколько раз предлагает идеи на работе или в профессиональном сообществе, не получает явного отклика, чувствует, что его будто не слышат, и постепенно перестаёт проявляться. В этот момент психолог или коуч, как правило, скажет, что здесь важно не обесценивать себя, не интерпретировать молчание как отказ, продолжать проявляться и работать с внутренней уверенностью, чтобы не «сворачиваться» под давлением среды.
С нейробиологической точки зрения это совет проблематичен, потому что он увеличивает количество действий с тем же самым результатом — отсутствием интерпретируемой обратной связи. Мозг снова и снова совершает усилие, не получая данных для обучения, и потому ещё сильнее закрепляет гипотезу о непредсказуемости среды и бессмысленности инициатив.
Если же смотреть на ту же ситуацию как на задачу восстановления обучения, действие будет выглядеть иначе. Человеку предлагается не «проявляться больше», а сократить поле действия до такого масштаба, где отклик гарантирован. Например, вместо общих обсуждений и открытых предложений — взять одну узкую задачу, где есть конкретный адресат и заранее понятный формат ответа. Не «вынести идею в пространство», а задать вопрос, на который по правилам ситуации должны ответить, пусть даже формально.
Жизненный пример может быть очень простым. Вместо того чтобы вносить предложения на общих встречах и ждать, будут ли они замечены, человек договаривается с одним конкретным коллегой о коротком обсуждении одной конкретной задачи, результатом которого должен быть чёткий ответ — «да», «нет» или «нужно доработать».
Не для того, чтобы получить одобрение, а для того, чтобы восстановить связь между действием и последствием. Даже отрицательный ответ в этом случае полезнее молчания, потому что он даёт системе материал для калибровки.
Или другой пример, вне работы. Человек пытается встроиться в профессиональное сообщество, публикует материалы, не видит реакции и делает вывод, что он «не интересен». Психолог предложит работать с чувствами отверженности и продолжать публиковать, не привязываясь к отклику.
Нейробиологический подход предложил бы другое: сменить формат на такой, где реакция встроена в саму структуру взаимодействия, например, не публиковать в пустоту, а вступить в малую рабочую группу, где каждый участник по определению обязан дать отклик, пусть минимальный.
Смысл этих действий не в социальном успехе и не в немедленном результате, а в том, чтобы мозг снова начал получать сигналы, по которым он может обучаться. Как только появляются первые устойчивые связи между действием и откликом, даже на очень малом масштабе, защитный режим постепенно ослабевает, и человек начинает действовать иначе уже не потому, что «заставляет себя», а потому что система снова видит смысл в усилии.
Именно поэтому на этом этапе принципиально важны не большие цели, не работа с самооценкой и не попытки «вернуть уверенность», а предельно приземлённые, почти технические шаги, которые восстанавливают утраченный механизм калибровки. ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ — ВТОРИЧНО И ВОЗВРАЩАЕТСЯ САМО, КОГДА У МОЗГА СНОВА ПОЯВЛЯЕТСЯ ВОЗМОЖНОСТЬ РАЗЛИЧАТЬ, ЧТО РАБОТАЕТ, А ЧТО НЕТ.
Парадокс этой ситуации в том, что человек нередко делает именно то, что кажется ему психологически зрелым и «проработанным», и именно этим усиливает собственную дезориентацию. Он сознательно отказывается от поиска внешних подтверждений, убеждая себя, что не должен зависеть от реакции среды, что опора на отклик — это слабость, а подлинная устойчивость заключается во внутренней автономии.
Формально эта позиция выглядит взрослой и даже этически привлекательной, однако с точки зрения работы мозга она означает добровольный отказ от данных, без которых обучение в принципе невозможно.
В результате человек перестаёт задавать уточняющие вопросы, избегает ситуаций, где можно получить однозначный ответ, и всё чаще выбирает форматы взаимодействия, в которых реакция размыта или вовсе отсутствует, объясняя это тем, что «ему больше не нужна внешняя оценка». На уровне самосознания это переживается как рост и освобождение, но на уровне нервной системы означает дальнейшее обеднение сигнальной среды и закрепление той самой неопределённости, от которой он пытался уйти.
Именно здесь психологическая рекомендация «перестать ориентироваться на внешний отклик» вступает в прямое противоречие с нейробиологической реальностью, поскольку для мозга отсутствие обратной связи не является признаком зрелости, а является состоянием, в котором он не может ни скорректировать действия, ни выстроить ощущение позиции. Человек может сколь угодно рационально объяснять себе, что ему «не нужно подтверждение», но нервная система при этом продолжает действовать так, словно она находится в среде без ориентиров.
Это и создаёт странный, на первый взгляд необъяснимый эффект, когда после длительной «работы над собой» и отказа от внешних критериев человек чувствует себя не свободнее, а более размытым, менее собранным и ещё менее уверенным в том, что он вообще движется в каком-то направлении. Он сделал всё «правильно» с точки зрения психологической автономии, но лишил себя последнего канала, через который мозг мог бы восстановить калибровку.
*******
Я на этом остановлюсь и подожду обратной связи от вас, в каком аспекте или ракурсе стоит продолжить.
Я сразу предупреждаю, что ничего кроме общей теории я не разбираю, методы и техники изучаются в ВУЗе, так что подрывать и обесценивать классическую систему образования я не планирую))) и создавать иллюзию, что достаточно почитать статейки в Фейсбуке и всё ясно…, я тоже не стану. Здесь не про кулинарные рецепты, поэтому, извините, не расскажу намерено, но ориентиры дам. Снова призываю вас прочесть сначала то, что уже лежит в цикле публикации о мозге, большая часть глобальных ответов уже там.

Если переводить разговор о психологии и нейробиологии из профессиональной полемики в научную плоскость, он становится вопросом о том, какая модель способна объяснять изменения человеческих реакций. Речь идёт не об облегчении состояния и не о субъективном ощущении прогресса, а об изменении устойчивых паттернов поведения.
Нейробиологическая рамка выигрывает как научная модель по базовым критериям анализа сложных систем.
Первый критерий — предсказание. Психологические объяснения преимущественно ретроспективны: они описывают, почему человек реагирует так, как реагирует, и откуда это возникло. Их прогностическая сила ограничена, они редко позволяют заранее оценить, у кого реакция изменится, при каких условиях и что произойдёт при возрастании нагрузки. Нейробиологическая модель оперирует вероятностями активации, устойчивостью паттернов и риском возврата реакции, то есть изначально ориентирована на прогноз.
Второй критерий — измеримость. Психологическая работа опирается главным образом на субъективные показатели — снижение страдания, рост понимания, ощущение облегчения. Эти показатели важны, но они плохо различают временную регуляцию и системное изменение. Нейробиологическая рамка требует других параметров: частоты реакции, её амплитуды, скорости восстановления и переноса в реальный контекст. Эти параметры описывают поведение системы, а не только переживание.
Третий критерий — механизм. Психологический язык хорошо фиксирует феномены опыта, но редко отвечает на вопрос, за счёт чего реакция перестаёт воспроизводиться. Термины интеграции, проработки и осознавания описывают переживание, но не объясняют, почему старая реакция должна ослабнуть и не вернуться при следующем стрессе. Нейробиологическая рамка требует указания механизма обучения, подкрепления и изменения вероятностей реакции.
Четвёртый критерий — перенос. Работа с переживаниями часто эффективна в условиях безопасности и внимания. Устойчивое изменение определяется тем, что происходит при столкновении с тем же триггером вне этой среды. Нейробиологическая рамка делает перенос в реальную жизнь центральным условием изменения.
Именно по этим критериям — предсказание, измеримость, механизм и перенос — нейробиологическая рамка даёт более строгий и проверяемый способ говорить об изменениях человеческого поведения.
Важно отметить, что это различие хорошо понимают все прогрессивные представители психологии.
Сопротивление возникает в другом месте — там, где сохранение привычной картины мира оказывается важнее пересмотра теоретических оснований. В этих случаях звучит утверждение, что «старые методы не менее эффективны», даже если критерии эффективности остаются размытыми, а механизмы изменений — неописанными.
В этом смысле показательно, что искусственный интеллект уже сегодня успешно выполняет значительную часть функций, которые десятилетиями считались уникальными для психоаналитического диалога: отражение, интерпретацию, структурирование нарратива, выявление повторяющихся паттернов.
Именно это делает различие между разговором как формой поддержки и реальным переобучением реакций особенно наглядным. И, вероятно, именно технологический прогресс в ближайшее время станет тем внешним арбитром, который окончательно расставит акценты между объяснением, интерпретацией и изменением.
Я предложила ВСЕМ читателям поразмышлять (опубликовав целый цикл) включая психологов, но некоторым из них нравится побросать камни в меня, интересно, чем они будут зарабатывать в следующие 5 лет, и не будет ли им «мучительно больно за бесцельно прожитые годы», но это – их дело.
Многие профессии в их сегодняшнем виде, уйдут с рынка, и конечно, не одни психологи могут волноваться за сохранения статуса, просто чем раньше придёт идея перестраиваться, тем больше возможностей останется вписаться в новую реальность.

Раньше человек приходил к психологу с историей о нарушившихся отношениях в семье, о нарастающем напряжении в рабочей среде или о распаде привычного круга общения, описывая происходящее через конфликты, утрату взаимопонимания, постоянное давление, ощущение перегруженности и снижение способности справляться с повседневными задачами.
Психолог слышит рассказ, который начинается примерно одинаково, клиент подробно пересказывает, что именно ему говорят другие, к примеру муж \жена говорит, что с ним невозможно разговаривать; что он всё время «где-то не здесь»; что любой разговор заканчивается либо молчанием, либо вспышкой; что раньше он был внимательнее, а теперь на всё отвечает раздражённо или вообще не отвечает.
Он цитирует фразы, вспоминает интонации, возвращается к одним и тем же сценам — вечер на кухне, разговор перед сном, переписка, которая начинается с бытового вопроса и через десять минут превращается в разбор того, каким он стал. Он объясняет, что «если бы меня не давили», «если бы меня слышали», «если бы меня не трогали, когда я уже выжат».
Почти тем же языком он описывает работу: «мне пишут поздно вечером», «меня дергают без предупреждения», «задачи меняются на ходу», «на встречах ждут, что я всё схвачу сразу», «потом удивляются, что я что-то упустил». Он рассказывает, как одна ошибка тянет за собой другую, как из-за пропущенного письма или не того файла начинает раскручиваться цепочка претензий, и как в какой-то момент он ловит себя на том, что любое новое сообщение вызывает не интерес и не рабочий азарт, а глухое раздражение и желание просто закрыть экран.
Между делом, почти не придавая значения, он добавляет детали, которые сам не считает важными, например, что стал чаще пить алкоголь, или снова закурил, хотя бросал несколько лет назад; что раньше после работы шёл бегать или в зал, а ТЕПЕРЬ ЭТО СТАЛО НЕ ИНТЕРЕСНЫМ, ДАЖЕ ОБЫЧНЫЕ ПРОСЬБЫ СТАЛИ НЕВЫНОСИМЫМИ; ЧТО БОЛЬШЕ ВСЕГО ХОЧЕТСЯ НИ С КЕМ НЕ РАЗГОВАРИВАТЬ, РАЗВЛЕЧЕНИЯ ПОТЕРЯЛИ СМЫСЛ….
В его рассказе всё это выглядит как следствие — как реакция на людей, обстоятельства, требования, темп жизни. Он приносит запрос психологу, ожидая, что ему помогут разобраться, кто перегибает, как правильно отвечать, где отстоять границы и как снова научиться жить в этой реальности, не срываясь и не разрушая отношения.
Психолог, слушая этот рассказ, выделяет прежде всего повторяющиеся сцены и реакции, например одни и те же разговоры, которые каждый раз заходят в тупик, одни и те же слова партнёра или рабочие ситуации, после которых человек либо замолкает, либо срывается, а также одни и те же моменты, в которых он перестаёт выдерживать контакт.
Дальнейшая работа строится вокруг этих эпизодов, в том числе разбора конкретных диалогов, поиска точек, где можно иначе ответить или выйти из взаимодействия, тренировки навыков обозначения границ и изменения коммуникативных паттернов, а также обсуждения способов справляться с напряжением таким образом, чтобы не усугублять конфликты и не разрушать отношения.
Как правило, такой подход предполагает длительную работу в формате регулярных сессий, в ходе которых последовательно прорабатываются повторяющиеся сценарии, эмоциональные реакции и способы участия человека в отношениях и рабочих взаимодействиях.
*****
Врач и нейробиолог, слушая тот же самый рассказ, вычленяют из него другой набор признаков. Их внимание привлекает не содержание конфликтов и не формулировки реплик, а повторяемость состояний и условий, при которых всё начинает «сыпаться»: резкое падение терпимости к разговорам, нарастающая раздражимость на фоне усталости, попытки компенсировать напряжение алкоголем или никотином, постепенный отказ от физической активности и социальных контактов. Для них это не второстепенные детали и не фон, а ключевые маркеры того, что система перестала выдерживать нагрузку в привычном режиме.
В этой оптике проблемы в отношениях и на работе рассматриваются как первые зоны отказа, поскольку именно там требования к когнитивному контролю, переключению внимания, подавлению импульсивных реакций и точной социальной настройке оказываются максимальными. Когда эти функции начинают давать сбой, человек раньше всего сталкивается не с «плохим самочувствием», а с конфликтами, ошибками, ощущением, что он постоянно не успевает и не справляется, хотя формально продолжает жить той же жизнью.
*****
Поэтому следующий шаг в США строится иначе. Вместо длительной реконструкции диалогов и сценариев врач и нейробиолог переходят к проверке гипотезы о функциональном сбое, то есть к оценке того, как именно в данный момент работают когнитивные и регуляторные системы мозга, насколько нарушена их координация, истощаемость и способность к переключению. В этот момент разговор перестаёт быть обсуждением жизненных ситуаций и становится медицинской задачей, в которой требуется измерение, а не интерпретация.
Нейропсихологическое тестирование в этой ситуации представляет собой очное клиническое обследование, которое длится от нескольких часов до полного дня.
Оно не строится на самоотчётах и субъективных шкалах, а состоит из серии стандартизированных заданий, каждое из которых направлено на проверку конкретных когнитивных функций в условиях контролируемой нагрузки.
В ходе обследования оценивается рабочая память, в том числе способность удерживать и манипулировать информацией в течение короткого времени, например при одновременном выполнении нескольких задач или при необходимости быстро переключаться между правилами.
Проверяется устойчивость внимания, то есть способность сохранять концентрацию на монотонных или длительных заданиях без резкого падения эффективности, а также скорость обработки информации, включая то, как быстро человек понимает инструкции, реагирует на стимулы и принимает решения в условиях ограниченного времени.
Отдельный блок заданий направлен на оценку когнитивной гибкости и исполнительного контроля, включая способность менять стратегию, подавлять автоматические реакции, удерживать контекст задачи и корректировать ошибки по мере их возникновения.
Важной частью обследования является измерение утомляемости, когда одни и те же функции оцениваются в начале и в конце тестирования, что позволяет увидеть, насколько резко падает продуктивность по мере нарастания нагрузки.
Параллельно фиксируются не только результаты, но и сам способ выполнения заданий, включая импульсивность, замедление, количество пропусков, ошибки внимания, потребность в дополнительных инструкциях, а также различия между сохранными и провисающими функциями.
Полученные показатели сопоставляются с нормативными данными с учётом возраста, уровня образования, профессии и ранее достигнутого уровня когнитивной эффективности, если он известен.
Результатом нейропсихологического тестирования становится подробный функциональный профиль, в котором видно, какие когнитивные системы работают в пределах нормы, какие демонстрируют снижение эффективности и при каких условиях это снижение становится критичным.
Именно этот профиль используется как основание для дальнейших шагов — выбора нейровизуализации, подбора протоколов нейрофидбека или когнитивных тренировок и, при необходимости, подключения врачебной коррекции.
На следующем этапе, когда требуется уточнить, за счёт чего именно выявленные когнитивные провалы и истощаемость возникают, применяется resting-state fMRI, позволяющая увидеть, как организована работа мозга в покое и насколько согласованно функционируют ключевые нейронные сети вне ситуации целенаправленной деятельности.
В рамках resting-state fMRI человек не выполняет никаких задач и не получает инструкций, кроме необходимости сохранять неподвижность, поскольку целью исследования является фиксация базового режима работы мозга, а не его реакции на стимулы.
Анализ данных строится вокруг оценки функциональной связности, то есть того, какие области мозга демонстрируют синхронную активность и формируют устойчивые сети, и какие из этих связей оказываются чрезмерно усиленными, ослабленными или нестабильными.
В клинической практике именно на этом этапе становится видно, что, например, исполнительные сети недостаточно вовлекаются, дефолтный режим остаётся чрезмерно активным, а переключение между режимами происходит с задержкой или требует чрезмерных усилий, что напрямую соотносится с жалобами на истощение, раздражимость и ошибки в повседневной деятельности.
Полученные данные не рассматриваются изолированно, а накладываются на результаты нейропсихологического тестирования, что позволяет связать конкретные когнитивные трудности с особенностями сетевой организации мозга.
На этой основе подбираются протоколы нейрофидбека, направленные на коррекцию именно тех паттернов активности, которые были выявлены как проблемные, причём выбор параметров тренировки определяется не универсальными схемами, а индивидуальным функциональным профилем.
Сессии нейрофидбека в этом контуре представляют собой обучающий процесс, в ходе которого человек получает в реальном времени обратную связь о состоянии собственной нейронной активности и постепенно формирует более устойчивые режимы её организации.
В зависимости от выявленных нарушений акцент может делаться на снижении избыточной реактивности, повышении устойчивости исполнительных сетей или улучшении переключаемости между режимами, а эффективность тренировок оценивается по динамике когнитивных показателей и, при необходимости, повторным инструментальным измерениям.
Все полученные данные — нейропсихологические, нейровизуализационные и результаты тренингов — сводятся в единый клинический план, в котором чётко определено, какие функции требуют приоритетного восстановления, какими методами и в какой последовательности.
При выявлении сопутствующих медицинских факторов они включаются в этот план параллельно.
На этом этапе речь идёт не о стандартных анализах крови или мочи, которые выполняются практически автоматически, а о целенаправленных исследованиях, назначаемых исходя из уже полученного нейропсихологического и нейровизуализационного профиля.
В первую очередь рассматриваются гормональные и нейроэндокринные панели, выходящие за рамки базового скрининга. Оценивается работа гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси, включая суточные профили кортизола, которые позволяют увидеть не просто уровень гормона, а характер его регуляции в течение дня, особенно в случаях выраженного вечернего ухудшения состояния и нарушений восстановления.
Аналогичным образом может анализироваться функция щитовидной железы в расширенном формате, включая показатели, которые не входят в рутинные проверки, если имеются признаки когнитивной замедленности, истощаемости или атипичной тревожной реактивности.
Отдельный блок составляют метаболические и митохондриальные маркеры, используемые при выраженной утомляемости и снижении когнитической выносливости. В этих случаях оцениваются показатели энергетического обмена, окислительного стресса и воспалительных процессов, которые не фиксируются стандартными анализами, но напрямую связаны со способностью мозга поддерживать длительную нагрузку без резкого падения эффективности.
При наличии соответствующих показаний подключаются генетические исследования, направленные не на поиск «болезней», а на выявление индивидуальных особенностей метаболизма нейромедиаторов, реакции на стресс и обработки лекарственных препаратов.
Анализируются варианты генов, влияющих на дофаминергическую, серотонинергическую и глутаматергическую регуляцию, а также ферментные системы, определяющие скорость метаболизма психоактивных и нейротропных веществ. Эти данные используются для уточнения риска побочных эффектов, подбора дозировок и выбора фармакологических стратегий в случае необходимости.
В ряде случаев проводится расширенная оценка иммунных и нейровоспалительных показателей, особенно если в анамнезе присутствуют инфекции, аутоиммунные состояния или выраженные колебания когнитивного функционирования без очевидной причины.
Такие тесты позволяют выявить процессы, которые напрямую не проявляются соматическими симптомами, но существенно влияют на нейронную регуляцию и устойчивость когнитивных сетей.
Все результаты медицинских исследований интерпретируются не изолированно, а в связке с данными нейропсихологического тестирования и нейровизуализации, после чего уточняется общий клинический план.
На этом уровне становится возможным точечное вмешательство в те физиологические контуры, которые усиливают сетевую дисрегуляцию, снижая эффективность нейрофидбека, когнитивных тренировок и любой другой формы восстановления.
Предваряю вопросы читающих. В США подобный маршрут реализуется в крупных академических медицинских центрах, исследовательско-клинических хабах и специализированных нейроклиниках — таких как Mayo Clinic, Cleveland Clinic, Massachusetts General Hospital, UCLA Health, Stanford Health Care, McLean Hospital, а также в ряде специализированных центров, включая Amen Clinics и Cognitive FX, и в федеральных исследовательских структурах с клиническими протоколами, таких как National Institute of Mental Health, где нейропсихологическое тестирование, functional MRI, EEG и целевые нейроинтервенции объединены в единый клинический контур.
Всё описанное выше не является экспериментом, элитарной практикой или «медициной для избранных». ЭТО - РАБОЧАЯ МОДЕЛЬ, КОТОРАЯ УЖЕ СУЩЕСТВУЕТ и постепенно нормализуется, а значит, в ближайшие годы станет стандартной клинической реальностью для всё большего числа пациентов.
По мере того, как нейропсихологическое тестирование, функциональная нейровизуализация, нейрофидбек и целевые медицинские панели перестают быть экзотикой и встраиваются в рутинные маршруты помощи, меняются и требования к специалистам, работающим с такими пациентами.
В этой системе больше невозможно оставаться в рамках одной дисциплины, опираясь исключительно на разговорные методы или на изолированное медицинское мышление. Специалист, встроенный в нейропсихо-медицинский контур, должен уметь читать данные нейропсихологического профиля, понимать принципы сетевой организации мозга, ориентироваться в возможностях и ограничениях functional MRI и EEG, а также корректно интерпретировать результаты расширенных медицинских и генетических тестов в контексте когнитивного функционирования, а не абстрактных «норм».
Речь идёт о формировании нового профессионального уровня, в котором границы между дисциплинами становятся рабочими интерфейсами, а не стенами.
Именно поэтому в США уже сейчас формируется запрос на иное образование и иное лицензирование, ориентированные не на принадлежность к школе или методу, а на способность работать в междисциплинарной клинической системе.
Такой специалист должен быть обучен не только техникам взаимодействия с пациентом, но и принципам функциональной диагностики, критическому чтению нейровизуализационных данных, пониманию биологических контуров, влияющих на когнитивную устойчивость, и работе в команде, где решения принимаются на основе измерений, а не интерпретаций.
В этом смысле нейропсихо-медицина — это не просто расширение инструментария, а смена профессионального стандарта. По мере того, как эта модель становится обычной клинической практикой, меняется сам вопрос о компетентности: важным становится не то, к какой дисциплине формально относится специалист, а СПОСОБЕН ЛИ ОН РАБОТАТЬ С РЕАЛЬНОЙ СЛОЖНОСТЬЮ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО МОЗГА В УСЛОВИЯХ СОВРЕМЕННОЙ НАГРУЗКИ, ИСПОЛЬЗУЯ ТЕ ИНСТРУМЕНТЫ, КОТОРЫЕ МЕДИЦИНА УЖЕ РАСПОЛАГАЕТ СЕГОДНЯ.
___________________
Дорогие психологи, а также, родители будущих абитуриентов, сделайте себе одолжение, ПОБЛАГОДАРИТЕ МЕНЯ ЗА ТОТ СТРЕСС ОБЕСЦЕНИВАНИЯ ТРАДИЦИОННОЙ ПСИХОЛОГИИ, КОТОРЫЙ Я ВАМ СЕЙЧАС ИСКУССТВЕННО СОЗДАЮ в Фейсбуке.
Не тратьте время впустую на борьбу с ветряными мельницами и гневные комментарии под моими публикациями, не занимайтесь самоуспокоением… вы остаётесь не у дел в ближайшие годы, если прямо сейчас не начнёте ОБУЧАТЬСЯ, не стоит надеяться на мою неосведомлённость или некомпетентность.
Мы уже сегодня покрываем весь объём ваших знаний и техник, с точки зрения результата и эффективности решений, и этот разрыв будет только нарастать.
Родители, СМОТРИТЕ ВНИМАТЕЛЬНО, какой ВУЗ с каким курсом выбирает ваш ребёнок, если он хочет заниматься нейронауками. Не тратьте деньги и время на то, что уже не будет пользоваться спросом.
Дорогие психологи, цикл «КАК ЖИВЁТ И УМИРАЕТ МОЗГ» (https://www.facebook.com/media/set/...), бесплатно выложен в Фейсбуке и написан в первую очередь для вас, чтобы продемонстрировать, как сегодня понимаются и как комплексно описываются процессы в нейробиологии, и как сильно это отличается от того, чему учили вас. Необходимость переобучения задаю вам не я, а сама жизнь, я лишь довожу это до вашего сведения и надеюсь, что вы плодотворно используете оставшееся время

Как обычно, тема каждой публикации определяется комментариями. Буквально с первой публикации этого цикла «Как живёт и умирает мозг» от 17 ноября, можно заметить, что около 5% комментаторов улетают в бан по разным причинам, но общее между ним ВСЕГДА то, что их страницы Фейсбука заполнены контентом, который никто не читает\ не обсуждает, то есть, это люди, которые существуют изолировано в виртуальном пространстве; и я попробую объяснить, почему и в реальной жизни их мнение и они сами, не вызывают интереса у окружающих. Они могут быть умны, талантливы…(вставьте нужное)…но результат их взаимодействия с себе подобными, практически всегда и во всём – отрицательные для них.
Позволю себе отступление… один из моих мужей получал ОТКАЗ, негативный отрицательный ответ даже обращаясь к прохожим на улице с вопросом: «как пройти в Библиотеку», то есть, он получал отказ, обращаясь к кому угодно и за чем угодно от лиц любого пола и возраста. Это была феноменальная ситуация, которая стала причиной моего интереса)))), потому что ничего подобного я никогда не наблюдала, и не могла поверить.
Читающие это друзья, конечно знают, о чём \ о ком речь, и уже улыбнулись, но остальным я сообщу, что муж закончил факультет физики (кому интересно, кафедра теоретической физики имени И. М. Лифшица), а задачи по математике решал быстрее меня по секундомеру. Уже сам факт поступления на этот факультет говорил о том, что как минимум, один положительный ответ (успех) зафиксирован в истории))))), кроме всего, у мужа была врождённая грамотность (в отличие от меня))), он прекрасно знал географию и т.д. и т.п..)))) Собственно, это я рассказываю к тому, что речь не о проблемах умственного развития, и говорить я буду не об интеллекте в привычном смысле слова, а больше о том, кому и почему он не помогает в общении и признании.
Многие люди и по сей день предполагают, что при правильных усилиях, тренировке или «настройке» человек неизбежно приходит к устойчивому результату — карьерному, социальному или личностному. Эта интуиция глубоко укоренилась как в популярной психологии, так и в тех версиях нейробиологического дискурса, которые пытаются свести человеческое поведение к оптимизационной задаче с понятной целевой функцией, извращая смысл моих публикаций.
Однако с точки зрения нейробиологии подобная постановка вопроса методологически неверна. Мозг не проектировался и не эволюционировал как система, оптимизированная под успех в социальном или культурном смысле. Его архитектура формировалась под совсем иные задачи, а именно, к поддержание выживания, минимизацию энергетических затрат, снижение неопределённости среды и обеспечение предсказуемости последствий собственных действий. В этом контексте «успех» не является встроенной целью, а возникает как побочный эффект удачного совпадения между внутренними режимами работы нейронных систем и требованиями конкретной среды.
Из цикла моих публикаций следует ключевой вывод - нейробиология может описать и предсказать в каких режимах мозг функционирует устойчиво, где его адаптивные механизмы начинают давать сбой и почему одни и те же когнитивные и мотивационные свойства оказываются продуктивными в одной среде и деструктивными в другой. И её прогнозная ценность гораздо выше, чем у психологии в этом аспекте.
Однако вместо вопроса «почему одни люди успешны, а другие нет» мы будем рассматривать вопрос о том, какие режимы работы когнитивных, мотивационных и стресс-регуляторных систем позволяют сохранять результат во времени, а какие — дают выигрыш лишь на короткой дистанции с последующей деградацией. Именно в этом смысле успех далее будет рассматриваться как нейробиологическое явление, то есть, как воспроизводимый режим функционирования.
Не знаю, что поймут те, кто не читал предыдущие публикации этого цикла, но пишу для прочитавших.
Если рассматривать успех как воспроизводимый режим функционирования, то его нейробиологические предпосылки связаны с согласованной работой фронто-париетальной сети исполнительного контроля (frontoparietal control network), медиальной префронтальной и передней поясной коры, а также мезолимбических и стресс-регуляторных систем, обеспечивающих длительное целенаправленное поведение без нарастающего истощения.
Воспроизводимость результата определяется не максимизацией отдельных функций, а балансом регуляции между этими сетями, при котором когнитивная точность, обучаемость и адаптивность сохраняются во времени.
На когнитивном уровне устойчивость режима опирается на работу фронто-париетальной сети и дорсолатеральной префронтальной коры, поддерживающих удержание цели и распределение контроля, а также на переднюю поясную кору, участвующую в мониторинге конфликта и необходимости пересмотра стратегии.
В таких режимах обработка ошибок, реализуемая через дофаминергические сигналы ошибки предсказания в стриатуме и медиальной префронтальной коре, позволяет корректировать поведение без резких колебаний мотивации и без дестабилизации исполнительных функций.
Мотивационная составляющая воспроизводимого успеха связана с работой мезолимбической дофаминергической системы, включая вентральную тегментальную область и прилежащее ядро, а также их связями с орбитофронтальной и медиальной префронтальной корой, где формируется оценка стоимости усилия и ожидаемого результата.
Устойчивые режимы характеризуются тем, что эти системы работают в диапазоне умеренной активации, не требуя постоянного усиления внешнего подкрепления и не приводя к ускоренному истощению ресурсов.
Регуляция стресса, критичная для длительного поддержания результата, обеспечивается взаимодействием гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси, миндалины и префронтальных областей, осуществляющих топ-даун модуляцию эмоциональной реактивности.
В воспроизводимых режимах активация этих систем остаётся обратимой, что позволяет после периодов напряжения быстро возвращаться к рабочему уровню и сохранять когнитивную гибкость и точность принятия решений.
В этом контексте нейробиологически успешным оказывается такой режим функционирования, при котором фронто-париетальная сеть контроля, системы обучения на ошибке и стресс-регуляторные механизмы остаются согласованными между собой, позволяя многократно воспроизводить результат без роста внутренних издержек.
Именно различия в работе этих сетей, а не абстрактные «личностные качества», определяют, какие траектории оказываются устойчивыми во времени, а какие дают лишь краткосрочный выигрыш.
*******
Для того, чтобы приблизить эту абстракцию (для большинства читающих) к «узнаванию», я вынуждено упрощу и контурно обрисую с помощью примеров, напоминая, что этим и плох весь НАУЧПОП, который создаёт иллюзию полного понимания у обывателя.
*******
В повседневной жизни различия между воспроизводимыми и невоспроизводимыми режимами работы этих нейронных сетей проявляются вполне узнаваемо. Один из самых типичных сценариев — человек, который быстро набирает эффективность за счёт постоянной мобилизации внимания и самоконтроля. Он много работает, держит в голове сразу несколько целей, почти не допускает пауз и внешне выглядит собранным и продуктивным.
На уровне мозга это соответствует устойчивой гиперактивации фронто-париетальной сети и дорсолатеральной префронтальной коры при постоянном участии передней поясной коры. Такой режим действительно позволяет поддерживать высокий результат, но ЕГО ЦЕНА — ПОСТЕПЕННОЕ ИСТОЩЕНИЕ ИСПОЛНИТЕЛЬНЫХ ФУНКЦИЙ, СНИЖЕНИЕ ГИБКОСТИ МЫШЛЕНИЯ И НАРАСТАЮЩАЯ ЗАВИСИМОСТЬ ОТ ЖЁСТКОГО КОНТРОЛЯ.
Другой узнаваемый пример — человек, чья продуктивность держится на сильном мотивационном подъёме. Он легко загорается новыми задачами, быстро вовлекается, демонстрирует впечатляющие старты и активно реагирует на внешнее поощрение. Здесь доминирует мезолимбическая дофаминергическая система с выраженными колебаниями сигнала ошибки предсказания в стриатуме и медиальной префронтальной коре.
Пока новизна и подкрепление сохраняются, результат растёт, но по мере их снижения система требует всё более интенсивных стимулов, а ПОВЕДЕНИЕ СТАНОВИТСЯ НЕСТАБИЛЬНЫМ И ПЛОХО ВОСПРОИЗВОДИМЫМ.
Третий сценарий часто воспринимается окружающими как «стрессоустойчивость». Человек стабильно работает в условиях давления, дедлайнов и высокой ответственности, редко жалуется и сохраняет внешнюю собранность. Нейробиологически это нередко соответствует хронической активации гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси и миндалины при компенсаторной нагрузке на префронтальные области. Такой режим может долго оставаться незаметным, но СО ВРЕМЕНЕМ ПРОЯВЛЯЕТСЯ В ВИДЕ КОГНИТИВНОГО УПЛОЩЕНИЯ, РАЗДРАЖИТЕЛЬНОСТИ, НАРУШЕНИЙ СНА И СНИЖЕНИЯ СПОСОБНОСТИ К ОБУЧЕНИЮ.
На этом фоне хорошо различим и менее заметный, но более устойчивый тип траектории. Такой человек не демонстрирует резких всплесков продуктивности, его работа редко выглядит героической, а мотивация — эмоционально насыщенной. Он допускает ошибки, корректирует стратегию по мере необходимости и регулярно восстанавливается после нагрузок. В терминах нейробиологии это отражает согласованную работу фронто-париетальной сети контроля, дофаминергических систем обучения и обратимой стресс-регуляции, что и позволяет поддерживать результат без нарастающей деградации.
Именно поэтому в реальной жизни так часто оказывается, что наиболее заметные и социально вознаграждаемые формы «успеха» совпадают с нейробиологически дорогими режимами, тогда как воспроизводимые траектории выглядят менее эффектно и реже становятся предметом публичного восхищения.
В академической среде типичным примером невоспроизводимого режима становится молодой исследователь, который за короткое время выдаёт серию сильных публикаций, активно выступает на конференциях и быстро накапливает символический капитал. Его рабочий ритм держится на постоянной когнитивной мобилизации, высокой чувствительности к оценке и жёстком самоконтроле, что соответствует устойчивой перегрузке фронто-париетальной сети и передней поясной коры при одновременной активации дофаминергических систем, связанных с ожиданием внешнего признания.
На этом этапе траектория выглядит как «прорыв», однако через несколько лет нередко проявляется резкое падение продуктивности, избегание сложных задач, затруднения с формированием новых исследовательских вопросов и постепенный уход в административную или преподавательскую деятельность.
Формально это объясняется выгоранием или изменением интересов, но на уровне нейробиологии речь идёт о режиме, который изначально был плохо воспроизводим и опирался на хроническое перенапряжение регуляторных систем.
В корпоративной среде аналогичный паттерн часто реализуется в фигуре «звёздного менеджера», способного длительное время удерживать команду в режиме высокой мобилизации. Такой человек быстро принимает решения, эффективно работает под давлением и демонстрирует впечатляющие краткосрочные результаты, особенно в кризисных ситуациях.
Нейробиологически это соответствует постоянной активации стресс-регуляторных систем с компенсаторной поддержкой со стороны префронтальной коры. Пока внешние условия подтверждают эффективность этого режима, результат сохраняется, однако со временем снижается точность оценки рисков, растёт количество импульсивных решений и увеличивается текучесть команды. Система продолжает выдавать результат, но цена его поддержания становится всё выше, а сама траектория — всё менее устойчивой.
В стартап-культуре этот разрыв между эффектностью и воспроизводимостью проявляется особенно наглядно. Фаундер, работающий в режиме постоянного возбуждения, быстрого переключения задач и непрерывного поиска подкрепления, часто воспринимается как эталон «успешного предпринимателя». Его поведение поддерживается выраженной активацией мезолимбической дофаминергической системы и высокой толерантностью к риску, что позволяет быстро адаптироваться и принимать нестандартные решения.
Однако по мере стабилизации продукта и необходимости длительной операционной работы этот режим перестаёт соответствовать требованиям среды. В отсутствие новизны и постоянного подкрепления падает концентрация, усиливается импульсивность и возрастает вероятность стратегических ошибок, что нередко приводит либо к передаче управления, либо к разрушению проекта на стадии масштабирования.
Во всех этих случаях внешние различия между академией, корпорацией и стартапом маскируют один и тот же механизм: социальные системы вознаграждают режимы работы мозга, которые хорошо выглядят на короткой дистанции, но плохо выдерживают длительное воспроизведение.
Именно поэтому многие траектории, воспринимаемые как «успешные», оказываются биологически дорогими, тогда как устойчивые режимы остаются менее заметными и редко становятся объектом публичного подражания.
*******
Я надеюсь, что те, кто меня спрашивал, почему в США смена места работы раз в 5-7 лет считается признаком успеха, а более частые, как и менее частые, наоборот… нашли ответ на свой вопрос.
То, к чему мы с вами перешли в обсуждении, уже далеко за рамками ВУЗовской программы по нейробиологии, и в том виде и порядке, в котором я это вам рассказываю, вы этого действительно нигде больше не увидите, не услышите, и не прочтёте.
Я отсеиваю людей, которым по разным причинам точно не пригодится ничего из написанного… у одних ещё не созрело… другие уже в стадии распада, поэтому беру на себя право оградить их от получения в Новостях моих публикаций, а себя, от чтения их комментариев, отправив их в бан.
*******
При слабой интеграции mPFC–ACC–стриатум это различие начинает проявляться сразу после первого удачного исхода. Один человек воспринимает результат как завершённое событие: он активно делится успехом, фиксирует внимание на оценке окружающих, стремится как можно быстрее воспроизвести эмоциональное состояние, сопровождавшее достижение. При этом попытка разобрать, какие именно действия привели к результату, быстро теряет интерес или сводится к общим формулировкам.
В следующей аналогичной ситуации он либо действует наугад, либо воспроизводит прежний паттерн целиком, даже если условия изменились. Успех в таком режиме не превращается в стратегию и не снижает стоимость следующего шага.
В противоположном случае, при функционально связанной работе mPFC и передней поясной коры, поведение после успеха выглядит менее заметным. Человек возвращается к процессу, пересматривает последовательность действий, фиксирует узкие места и ограничения, а не сам факт достижения.
В последующих попытках он допускает вариативность, спокойно относится к частичному ухудшению результата и постепенно снижает избыточные усилия.
На уровне поведения это выглядит как отсутствие «эйфории», но именно в этом режиме результат начинает воспроизводиться.
Доминирование эмоционального подкрепления над когнитивным контролем проявляется иначе. Такие люди часто демонстрируют яркие старты: они легко вовлекаются, быстро показывают результат и столь же быстро теряют интерес, как только снижается новизна или интенсивность внешнего поощрения.
В их поведении заметна цикличность — периоды высокой активности сменяются резкими провалами, которые объясняются усталостью, потерей мотивации или внешними обстоятельствами. При этом предыдущие успехи не используются как опора, и каждый новый проект начинается как будто «с нуля», несмотря на формально накопленный опыт.
При хронической стрессовой регуляции, связанной с постоянной активацией HPA-оси и миндалины, расхождение траекторий становится особенно коварным.
Внешне такие люди долго выглядят устойчивыми, они выдерживают давление, берут на себя ответственность, сохраняют работоспособность в условиях дефицита времени и ресурсов.
Однако в их поведении постепенно появляются характерные признаки — резкое снижение терпимости к неопределённости, раздражительность при малейших отклонениях от плана, избегание ситуаций, где возможна ошибка. Небольшие неудачи либо полностью игнорируются, либо переживаются как подтверждение общей несостоятельности, что приводит к защитным решениям и сужению диапазона действий.
На уровне повседневного поведения все эти различия выглядят как особенности характера, мотивации или жизненной позиции. Однако нейробиологически они отражают одно и то же: в одних режимах успех и неудача используются для обновления модели поведения через согласованную работу mPFC–ACC–стриатум и фронто-париетальной сети, в других — остаются эмоциональными событиями, не влияющими на последующие решения.
Именно поэтому одинаковый результат в одной точке времени может вести либо к удешевлению и стабилизации траектории, либо к её постепенному усложнению и распаду — и это различие формируется задолго до того, как становится заметным внешне. Именно поэтому два человека с одинаковыми результатами в один момент времени радикально различаются по будущей траектории, и это различие не видно ни по резюме, ни по внешним маркерам «успешности».
По комментариям в Фейсбуке можно довольно точно судить о режимах работы нейронных сетей, а не просто о взглядах или уровне культуры общения. Социальная лента — это поток микрособытий, в которых постоянно задействуются системы оценки, ошибки предсказания и стрессовой регуляции, и потому привычные паттерны комментариев оказываются удивительно стабильными.
Если человека тянет оценивать автора практически под любой публикацией — говорить не о тексте, а о том, «кто он такой», «зачем он это пишет» и «насколько он вообще компетентен», — это обычно указывает на слабую интеграцию mPFC–ACC–стриатум. В таком режиме мозг плохо удерживает содержание как рабочую задачу и стремится как можно быстрее завершить эмоциональный цикл. Комментарий здесь выполняет функцию фиксации отношения, а не обработки информации, поэтому одинаковые оценки легко воспроизводятся под разными темами и почти не зависят от аргументации.
Когда комментарии становятся преимущественно негативными и появляются буквально под всем, что попадается в ленте, это чаще всего отражает доминирование стрессовой регуляции с активным участием миндалины и HPA-оси. Любое утверждение, не совпадающее с привычной картиной мира, воспринимается как угроза, а обесценивание автора или его позиции временно снижает внутреннее напряжение. В этом режиме ошибки и несогласие не используются для корректировки собственных представлений, а превращаются в повод для защитной реакции.
При доминировании эмоционального подкрепления над когнитивным контролем особенно заметна тяга к резким, эффектным репликам. Такие люди активно включаются в обсуждения популярных постов, оставляют саркастические или демонстративные комментарии и быстро теряют интерес, как только отклик снижается. Мезолимбическая дофаминергическая система в этом случае реагирует не на содержание дискуссии, а на сам факт участия и внимание со стороны, поэтому каждый новый пост переживается как отдельное событие без накопления опыта.
В более устойчивых режимах, при согласованной работе фронто-париетальной сети контроля и связки mPFC–ACC, поведение в ленте выглядит иначе. Комментарии появляются реже и почти всегда привязаны к конкретному фрагменту текста, логике рассуждений или условиям, о которых идёт речь. Несогласие не требует немедленной эмоциональной разрядки и не переносится автоматически на личность автора. Такие пользователи спокойно проходят мимо большинства публикаций, не испытывая ни раздражения, ни потребности обозначить свою позицию.
Отдельно хорошо различим режим, в котором комментарии превращаются в форму душевного эксгибиционизма — длинные рассказы о собственной жизни, подробные описания переживаний, диагнозов, конфликтов, потерь, часто слабо связанных с темой исходной публикации. Такое поведение обычно указывает на слабую интеграцию mPFC–ACC с выраженной зависимостью от внешней регуляции через социальную обратную связь. В этом режиме внутренние состояния плохо удерживаются и перерабатываются автономно, поэтому комментарий используется как способ вынести регуляцию вовне. Сам текст становится не поводом для обсуждения, а триггером для разрядки накопленного напряжения, и именно поэтому подобные исповедальные комментарии могут появляться практически под любыми постами.
Близкий, но не тождественный паттерн — стремление постоянно похвастаться достижениями, уровнем жизни, «правильными» решениями, знакомствами или собственным опытом. Здесь доминирует мезолимбическая дофаминергическая система при слабом участии когнитивного контроля. Комментарий выполняет функцию быстрого подкрепления и подтверждения статуса, а не передачи информации. Характерно, что такие высказывания часто слабо реагируют на контекст: даже нейтральный или проблемный пост становится поводом напомнить о себе и своих успехах. В этом режиме успех не интегрируется в стратегию поведения, а используется как источник повторяющегося внешнего подкрепления.
Противоположный по содержанию, но сходный по механике вариант — комментарии, явно ориентированные на сочувствие и жалость. Человек регулярно подчёркивает собственную уязвимость, несправедливость обстоятельств, тяжесть жизни, ожидая эмоционального отклика от аудитории. Нейробиологически это также отражает дефицит внутренней регуляции, но с акцентом на стрессовые контуры: активность миндалины и HPA-оси поддерживает состояние хронического напряжения, которое временно снижается через получение сочувствия. В таком режиме даже позитивные или нейтральные публикации интерпретируются через призму личной боли, а комментарий становится способом кратковременного облегчения, а не поиска решения.
Отдельный и чрезвычайно распространённый паттерн — люди, которые систематически используют комментарии как площадку для обучения других: объясняют, «как правильно», раздают советы, корректируют формулировки, указывают на ошибки и предлагают «более верный» взгляд на ситуацию. При этом собственная страница такого пользователя часто демонстрирует почти полное отсутствие интереса со стороны аудитории, его посты не обсуждают, не распространяют и редко комментируют.
Нейробиологически это поведение отражает режим, в котором фронто-париетальная сеть контроля активно используется не для пересборки собственной стратегии, а для компенсации дефицита внешнего подтверждения. Давание советов и поучений в таком случае выполняет регуляторную функцию: оно создаёт ощущение когнитивного превосходства и временно снижает напряжение, связанное с отсутствием отклика на собственный контент. Важно, что здесь практически не задействуется механизм обучения на обратной связи — слабая интеграция mPFC–ACC не позволяет использовать низкий интерес аудитории как сигнал для пересмотра формы, содержания или контекста собственных высказываний.
Характерная особенность этого режима — асимметрия - человек активно реагирует на чужие тексты, но почти не извлекает уроков из реакции на свои. Отсутствие комментариев и отклика под собственными постами не приводит к изменению стиля или тем, а интерпретируется как следствие «неподготовленности аудитории», «низкого уровня обсуждения» или внешних обстоятельств. В результате когнитивный контроль используется для корректировки других, но не для обновления собственной модели поведения.
В поведении это выглядит как постоянное стремление занять позицию эксперта независимо от контекста. Даже личные, эмоциональные или описательные посты других людей превращаются в повод для инструкций и рекомендаций. Такой комментарий редко учитывает запрос автора и почти никогда не предполагает диалога, и его функция — не передача знания, а восстановление субъективного ощущения компетентности и контроля.
Люди, склонные постоянно оценивать, поучать, обесценивать или демонстрировать экспертность в комментариях, как правило, адаптируются к новой среде медленно и болезненно. Причина в том, что их поведение уже изначально ориентировано не на обновление модели, а на её защиту. Отсутствие отклика, непонимание со стороны аудитории, смена культурных кодов или правил взаимодействия не интерпретируются как сигнал к пересборке стратегии, а переживаются как ошибка среды. В комментариях это проявляется очень рано — задолго до явных провалов.
Начальная стадия распада режима чаще всего выглядит не как молчание, а как усиление активности. Человек начинает комментировать больше, длиннее и настойчивее. Растёт количество объяснений, уточнений, инструкций, попыток «навести порядок» в обсуждении. Это попытка компенсировать утрату предсказуемости за счёт усиления контроля, а не за счёт обучения. Именно на этом этапе особенно заметно, что советы становятся всё менее уместными, а тон — всё более категоричным.
У тех, чьё поведение держится на эмоциональном подкреплении, начало распада выглядит иначе. Когда среда перестаёт давать ожидаемый отклик, комментарии либо резко поляризуются — от восторженных до агрессивных, — либо приобретают демонстративный характер. Появляется больше сарказма, провокаций, резких формулировок, рассчитанных не на диалог, а на реакцию. Это попытка восстановить дофаминовое подкрепление в условиях, где прежние способы уже не работают.
При хронической стрессовой регуляции первые признаки распада особенно узнаваемы. Комментарии становятся более тревожными, жёсткими и подозрительными. Человек всё чаще видит скрытые намерения, манипуляции, угрозы, «опасные идеи». Даже нейтральные обсуждения начинают интерпретироваться как потенциально враждебные. В этот момент ошибки среды больше не анализируются — они переживаются как подтверждение того, что «что-то идёт не так», но без понимания, что именно требует изменения.
На этом фоне быстрее всего адаптируются те, чьё поведение в комментариях изначально выглядит сдержанным и избирательным. Они меньше пишут именно в момент неопределённости, чаще наблюдают, задают уточняющие вопросы или временно выпадают из обсуждений. Это не избегание, а пауза, в которой происходит обновление модели. Такие люди реже пытаются немедленно объяснить происходящее и потому раньше начинают менять стратегию.
В этом смысле комментарии в Facebook позволяют увидеть не финал, а самое начало распада режима — тот момент, когда система ещё выдаёт активность, уверенность и вовлечённость, но уже перестаёт учиться. И именно по тому, что человек делает в комментариях в этот период — усиливает контроль, ищет подкрепление, атакует или замирает, можно довольно надёжно предсказать, насколько быстро он сможет адаптироваться к новой среде или застрянет в защите старой модели поведения.
Нейробиология предсказывает насколько жёстко зафиксированы поведенческие паттерны и сохраняется ли способность к их обновлению.
Когда в комментариях снова и снова воспроизводится один и тот же способ реагирования — оценка автора, поучение, обесценивание, поиск сочувствия или демонстративная экспертиза, — это указывает не на позицию или убеждения, а на то, что используемый режим регуляции стал доминирующим и плохо поддаётся переключению. Поведение продолжает выглядеть активным и даже уверенным, но его вариативность снижается. Именно этот момент и соответствует началу утраты нейропластичности на функциональном уровне.
Потеря нейропластичности в данном контексте не означает структурных изменений мозга или необратимой деградации. Речь идёт о сужении репертуара доступных реакций, когда новые условия перестают использоваться как источник обучения и всё чаще интерпретируются через уже существующие схемы. Внешне это выглядит как принципиальность, устойчивость взглядов или «твёрдый характер», но нейробиологически отражает снижение способности извлекать обновляющую информацию из среды.
Именно поэтому сложности адаптации почти всегда предшествуют видимым неудачам. Пока социальные условия остаются знакомыми, фиксированные паттерны могут долго поддерживать приемлемый результат. Однако при смене среды — новых правил, культурных кодов, ожиданий или форм обратной связи — тот же самый режим начинает давать сбой. Комментарии становятся более однотипными, реакции — более предсказуемыми, а попытки восстановить контроль всё чаще подменяют реальное обучение.
По комментариям можно заметить, кто способен перестраиваться, а кто будет всё настойчивее воспроизводить привычный способ реагирования, даже когда он перестаёт работать. И именно это различие — между сохранённой и утрачиваемой нейропластичностью — оказывается ключевым фактором адаптации к меняющимся условиям, задолго до того, как различия становятся заметны в социальном результате.
Думаю, многие уже слышали, что часть работодателей просит доступ к профайлу соискателя в соцсетях... подумайте над этим.

אלי, תן ביאת השלווה
לקבל את הדברים שאין ביכולתי לשנותם
את האומץ לשנות את אשר ביכולתי
ואת התבונה להבחין בין השניים

לחיות כל יום ביומו
ליהנות מהרגע ואז מהרגע הבא
להשלים עם הקושי כדרך אל השלווה
לקבל את העולם כפי שהוא
על הטאיו ולא בהתאם לרצונותיי לגביו

לבטוח בו שהכל יהיה לטובה
אם אפקיד את רצוני בידיו
להאמין שבחיי אלה תהיה גם שמחה
ושאזכה לאושר רב אתו בעולם הבא

Публикация Курсы Первой Помощи
Курсы Первой Помощи
18 ч.
·
Сортировка пострадавших или просто о сложном.
В ситуациях, связанных с массовыми жертвами (три и более пострадавших) количество спасающих и доступные ресурсы зачастую весьма ограничены, потому на первое место выходит вопрос «Кого спасать первым?». Именно для ответа на него в дело вступает сортировка пострадавших, или триаж (triage).
Сортировка пострадавших — это первая ступень реагирования экстренных служб на ситуации с обильным количеством потерпевших: землетрясения, ураганы, наводнения, аварии на производстве и транспорте, социальные волнения, боевые действия и т.д. В подобных условиях системы медицинского обеспечения, зачастую, переживают локальную перегрузку в силу ограниченного количества квалифицированных медицинских сотрудников, отсутствия или ограниченности медицинских ресурсов и сжатости временных рамок на оказание эффективной помощи. Потому, при подобных сценариях сортировка пострадавших весьма часто выполняется сотрудниками правоохранительных органов, пожарных и поисково-спасательных служб, добровольцами и т.д.
Цели, которые преследует сортировка пострадавших:
- Своевременность оказанной медицинской помощи.
- Оптимальный объём оказанной помощи.
- Оказание эффективной помощи максимально допустимому количеству пострадавших.
Медицинская сортировка пострадавших это многоуровневая система сбора и анализа жизненных показателей, для реализации которой требуется соответствующая квалификация, владение соответствующими манипуляциями и специализированным оборудованием. Есть, правда, и одна весьма простая, доступная обывателям система первичной сортировки пострадавших, не требующая медицинской квалификации и оборудования.
Это система «простого триажа и быстрого оказания помощи» — Simple Triage And Rapid Treatment (она же START или S.T.A.R.T.), разработанная в США в 1983 для реагирования на землетрясения и природные катаклизмы. В дальнейшем, в силу своей простоты и эффективности, сортировка пострадавших по системе START была доработана и стала стандартом первичного триажа при природных, техногенных и социальных катаклизмах от ураганов и штормов до аварий на транспорте и террористических актов, который используют экстренные службы во многих странах мира.
Суть простоты и эффективности системы START сводится к распределению пострадавших на четыре группы со следующими характеристиками:
Группа приоритета I или «Красная группа» — пострадавшие в критическом состоянии, с тяжелыми повреждениями, требующими безотлагательной медицинской помощи в течение минут (60 минут — «золотой час» для доставки таких пострадавших в ближайшее медицинское учреждение). В данную группу зачастую включаются пострадавшие с острыми нарушениями проходимости дыхательных путей или риском такого нарушения, напряженным пневмотораксом, неостановленными кровотечениями, повреждениями торса, шеи или таза с развитием или риском развития шоковых состояний, ампутациями или риском потери конечностей, глазными травмами. Представители этой группы эвакуируются в медицинское учреждение в первую очередь.
Группа приоритета II или «Желтая группа» — пострадавшие с серьёзными повреждениями, которые не подвергают риску жизнь, конечности или зрение и состояние которых не ухудшится в течение нескольких часов. В данную группу зачастую включаются пострадавшие с проникающими и тупыми травмами без развития шокового состояния, переломами, некритичными кровотечениями, лицевыми повреждениями без нарушений проходимости дыхательных путей, незначительными ожогами. Транспортировка таких пострадавших в медицинское учреждение может быть отложена.
Группа приоритета III или «Зеленая группа» — пострадавшие с незначительными повреждениями и нарушениями, ухудшение состояния которых маловероятно в течение нескольких дней. В данную группу зачастую включаются пострадавшие с переломами малых костей, ушибами, вывихами, ссадинами и царапинами, минимальными ожогами. Пострадавшие, входящие в эту группу, вполне могут прибегнуть к само- и взаимопомощи, которая не требует медицинской квалификации.
Группа приоритета IV или «Чёрная группа» — погибшие, или умирающие, получившие несовместимые с жизнью повреждения. Помощь таким пострадавшим не оказывается вообще либо имеет обезболивающий и смягчающий характер и оказывается в последнюю очередь.
Теперь подробнее о том на какие показатели стоит обращать внимание и какие действия выполнять для зачисления пострадавших в соответствующие группы. Стоит также отметить, что сортировка пострадавших по системе START снискала свою популярность и за то, что не использует посторонних и вспомогательных предметов, а на оценку состояния пострадавшего и зачисление его в группу с соответствующим приоритетом\цветом уходит порядка минуты.
Сортировка пострадавших по указанным группам для взрослых осуществляется путём выполнения четырёх основных манипуляций, перечисленных ниже.
ОЦЕНКА ВОЗМОЖНОСТИ ПЕРЕДВИГАТЬСЯ
Сортировка пострадавших по системе START на первом этапе своего применения предлагает сразу отсеять наименее критичных пострадавших. Для этого стоит выполнить следующие действия:
- Осмотрите окрестности места происшествия, проверьте безопасность окружения и определите специально отведенные места, в которые будут перемещаться пострадавшие, определенные в группы с соответствующим приоритетом\цветом.
- Громко и разборчиво обратитесь к пострадавшим фразой типа: «Все, кто может самостоятельно ходить, пожалуйста, освободите место происшествия и переместитесь к (тут вы называете заранее определенное вами место)».
- Все пострадавшие, откликнувшиеся на ваш призыв, это «ходячие пострадавшие», которые либо не получили повреждений вообще, либо получили повреждения лёгкой степени тяжести. Таким пострадавшим присваивается «зелёная» группа с третьим приоритетом. Способность самостоятельно передвигаться свидетельствует о наличии сознания и отсутствии критических нарушений работы организма, отсутствии серьёзных травм и повреждений.
- Проинструктируйте пострадавших «зелёной» группы оказать друг другу помощь, выделите на это медицинские припасы при их доступности. Пострадавшим этой группы может потребоваться присмотр, координация и психологическая помощь.
С ними могут начинать работу представители сил правопорядка, которые проведут опрос, получат свидетельства и\или подробности о причинах и участниках происшествия, которые могут понадобиться им в дальнейшем. Они же могут оказать посильную помощь с перевязкой мелких ран и обработкой незначительных повреждений, полученных потерпевшими «зелёной» категории.
ОЦЕНКА ЧАСТОТЫ ДЫХАНИЯ
На следующем этапе сортировка пострадавших по системе START отсеивает ещё одну группу потерпевших. Для этого у всех пострадавших, которые не смогли самостоятельно покинуть место происшествия проверяется наличие дыхания и его частота.
- Перед проверкой дыхания у каждого пострадавшего обеспечивается свободная проходимость дыхательных путей, для чего выполняется очистка ротовой полости от возможных предметов и жидкостей и противодействие западанию языка по методу «Запрокидывания головы с выведением челюсти.
- Далее проводится проверка дыхания по методу «Посмотри. Послушай. Почувствуй.»
- Если проверка дыхания в течение 10 секунд не выявила дыхательных движений — пострадавшему присваивается «чёрная» группа с четвёртым приоритетом. Дальнейшая помощь пострадавшим, вошедшим в эту группу, осуществляется только после того как для всех потерпевших проведена сортировка пострадавших по системе START.
Для тех, кому данный подход может показаться циничным и бесчеловечным, напомню о принципе «оказания эффективной помощи максимально допустимому количеству пострадавших», заложенном в сортировку пострадавших START.
Сердечно-лёгочная реанимация максимально эффективна в первые минуты после остановки дыхания, пока пострадавший ещё не прошел фазы клинической и социальной смерти.
Усилия спасающих, которые не были свидетелями происшествия, а прибыли на место спустя 10 и более минут имеет смысл направить на стабилизацию состояния потерпевших «красной» группы, с целью предотвращения их перехода в «чёрную» группу.
- Если проверка дыхания в течение 10 секунд выявила наличие учащенного дыхания (больше 30 дыхательных движений за минуту) или наоборот замедленного дыхания (менее 10 дыхательных движений за минуту) — пострадавшему присваивается «красная» группа с первым приоритетом. Учащенное дыхание, зачастую, воспринимается как признак развития шокового состояния, потому подобным потерпевшим требуется срочная эвакуация в медицинское учреждение.
- Если проверка дыхания в течение 10 секунд выявила нормальное количество дыхательных движений (10-30 в минуту) сортировка пострадавших по системе START диктует переходить к следующей оценочной манипуляции.
ОЦЕНКА СКОРОСТИ КАПИЛЛЯРНОГО НАПОЛНЕНИЯ
Дальнейшая сортировка пострадавших с нормальным дыханием анализирует качество работы системы кровообращения для чего проверяется скорость капиллярного наполнения (capillary refill).
Выполняется данная манипуляция следующим образом:
- На неповрежденной руке пострадавшего четырьмя пальцами обхватите один из пальцев.
Проверка капиллярного восполнения на руке, на которой выше места проверки наложен жгут или хлещет кровь не эффективна. Именно потому стоит использовать неповрежденную\здоровую руку.
- Большим пальцем своей руки прижмите кончик пальца или ноготь пострадавшего с такой силой, чтобы он побелел.
- Отпустите свой большой палец и, считая про себя «сто-один, сто-два, сто-три» и т.д., определите примерное время в секундах за которое пальцу пострадавшего вернется нормальная пигментация (розоватый оттенок).
- Если скорость капиллярного восполнения составляет больше 2 секунд — пострадавшему присваивается «красная» группа с первым приоритетом. Замедленное капиллярное восполнение свидетельствует о снижении объёма циркулирующей крови, возможном внутреннем кровотечении или других серьёзных нарушениях работы системы кровообращения.
Для их диагностики и дальнейшего устранения может потребоваться госпитализация. Кроме того, стоит тщательно осмотреть пострадавшего, обнаружить места кровоизлияния и стабилизировать кровотечения, если таковые имеются.
В условиях низких и экстремально низких температур, скорость капиллярного восполнения конечностей, зачастую, замедляется под действием холода. Потому проверку скорости капиллярного восполнения рекомендуется проводить не на пальцах рук или ног, а на частях тела, прикрытых одеждой, например, на грудине.
- Если скорость капиллярного восполнения составляет меньше 2 секунд — проводится финальная оценочная манипуляция системы START.
ОЦЕНКА СОЗНАНИЯ
Сортировка пострадавших по системе START на своем финальном этапе распределяет пострадавших с нормальной частотой дыхания и работой системы кровообращения на две группы: «красную» и «желтую». Для этого стоит выполнить следующие рекомендации:
- Всем пострадавшим, которые ещё не получили свою группу приоритета, но прошли оценку частоты дыхания и скорости капиллярного восполнения задается простой вопрос или даётся простая команда. Это может быть любая глупость на первый взгляд: «Какой сейчас год?», «В каком городе мы находимся?», «Сколько вам лет?» или «Дотроньтесь пальцем до кончика носа», «Покажите мне три пальца», «Подымите левую руку» и т.д. Загадки и прочие головоломки, правда, применять не стоит.
Данные вопросы и\или инструкции проверяют у пострадавшего наличие сознания, и способность реагировать на них должным образом. Используйте другой вопрос или инструкцию (не больше трех) если пострадавший не слышит, не понимает или подолгу не реагирует. В таком случае результат оценки будет более однозначным.
- Если пострадавший не выполняет простые команды и\или не отвечает на вопросы — такому пострадавшему присваивается «красная» группа с первым приоритетом. Сбивчивость сознания и отсутствие реакции на простые команды расцениваются как возможные последствия черепно-мозговых повреждений, нарушений работы нервной системы и кровоснабжения.
- Если пострадавший выполняет простые команды и\или отвечает на вопросы — ему присваивается «жёлтая» группа со вторым приоритетом. В неё попадают все пострадавшие с нормальными показателями частоты дыхания, капиллярного восполнения и адекватной реакцией на проверку сознания. Помощь пострадавшим «жёлтой» группы оказывается во вторую очередь, после того как было стабилизировано состояние пострадавших «красной» группы.
Как видите сортировка пострадавших по системе START весьма проста, не требует медицинского образования и специального оборудования для диагностики и позволяет проводить оценку большого количества пострадавших в сжатые сроки (время проверки всех показателей на одном пострадавшем без подготовки занимает порядка одной минуты, в случае тренировки или частого применения время может быть ещё меньше).
Параллельно с оценкой состояния каждого пострадавшего ему оказывается неотложная помощь: проверка и обеспечение проходимости дыхательных путей (достигаемая переводом в стабильное боковое положение и\или установкой орофарингеального\назофарингеального воздуховода), остановка массивных (жизнеугрожающих) кровотечений (наложением жгута или давящей повязки).
Дальнейшие манипуляции с каждым пострадавшим проводятся в зависимости от их сортировочных категорий уже после того, как проведена сортировка всех имеющихся потерпевших.

Браво!
На самом деле, все немного сложнее, например, нормальные дыхание и капилляры, но с признаками внутрибрюшного кровотечения, вс равно пойдет к умирающим, ибо его спасение займет больше часа работы хирурга, а за это время затяжелеют неклапанные пневмотораксы и артериальные кровотечения конечностей под жгутами, и начнутся травматические шоки у поломанных крупных костей.
Но для первого ознакомления со спецификой первичной сортировки просто отлично!